Даниил АндреевНовейший Плутарх ------------------------------------------------------------------------ Из книги: Д.Л. Андреев, В.В. Парин, Л.Л.Раков. "Новейший Плутарх" Идея книги принадлежала Л.Л.Ракову. В данном издании приведены только главы, написанные Даниилом Андреевым.Источник OCR: Собр.соч. в 4-х томах; "Урания", М., 1996 г., том 3.2
Дата редакции - 22.08.2001Текст взят с http://mirosvet.narod.ru
------------------------------------------------------------------------ Иллюстрированный биографический словарь воображаемых знаменитых деятелей всех стран и времён. СОДЕРЖАНИЕ Гё Нан Джён - политический и военный деятель. Генисаретский С.П. - воздухоплаватель. Иззагардинер И. - стоматолог. Квак-Ма-Лунг (Броунинг Э.А.). - миссионерша, супруга вождя племени Лу. Ноорден ван Д. - писатель. Осборн М.-Б.-О. - религиозная деятельница. Рамадас А.Ч. - мыслитель, религиозный и общественный деятель. Тачибано И. - полководец и политический деятель. Умберти Б. - архитектор. Филиппов М.Н. - писатель. Хрипунов О.Д. - деятель опричнины. Эриксен Э. (Сигурд Мйольнир) - поэт. Ящеркин Е.Л. - педагог. ------------------------------------------------------------------------ Гё Нан Джён, мандарин 1767 - 1842 Видный политический и военный деятель Китая В самом имени Гё Нан Джёна заключен глубокий философский смысл. Тому,кто не пожалел отдать долгие годы изучению многоплановой символикикитайских иероглифов, достойной наградой будет высокое искусство - уменьепостигать через лаконичные знаки имён судьбу их носителей и то положение,которое эти люди занимали при жизни. Стремясь облегчить европейскомучитателю проникновение в эту пучину премудрости, мы счастливы поделитьсяс ним нашими скромными, чтобы не сказать ничтожными, познаниями исообщить, что фамилия Гё означает "граница", а прозвище Нан Джён -"хранитель юга". Г. Н. Д. родился в провинции Шаньдун в семье писца и первоначальноносил имя Ту Coy, что значит "Головастик". Когда мальчику исполнилось
семь лет, отец, на каждом шагу убеждавшийся в необыкновенных дарованияхсына, отправил его учиться в знаменитый буддийский монастырь Ван Ду. Приэтом, как бы проникнув внутренним взором в судьбу сына и провидя егобудущую славу, он дал ему прозвище Нан Джён. С примерным трудолюбием и усидчивостью Г.Н.Д. - сначала мальчик,потом юноша и, наконец, зрелый муж - изучал в монастыре науку иероглифов.Не меньше внимания уделял он проникновению в создания великих китайскихмыслителей; благоговение перед философией бессмертного Конфуция с каждымгодом всё более охватывало его сердце и разум. Его доброта и углублённое понимание им этики конфуцианства прекрасноотразились в следующем трогательном эпизоде его биографии. Будучиотпускаем своими наставниками время от времени домой, чтобы проведатьродителей, Г. Н. Д. не мог не испытывать грусти и сожаления при видетого, как неумолимые годы заставляют сгибаться всё ниже спину его отца инакладывают морщины на лицо матери. Он понимал, что его появление вродном доме раз в два года, сначала подростком, а затем и взрослымчеловеком, может напомнить его родителям об их собственном возрасте. И,чтобы создать для отца и матери иллюзию остановившегося времени ивозвратившейся молодости, любящий сын стал являться к ним каждый раз не вобычной одежде, соответствующей его летам, а в детском платьице, недоходившем ему и до колен. Такова была доброта его сердца. По окончании 54-летнего курса обучения почтенный кандидат был допущенк государственному экзамену. Этот экзамен превратился в настоящееторжество Г. Н. Д., ибо проявленное им знание всех иероглифов,относящихся до оружейного дела и военного искусства, поразило самыхглубокомысленных ученых, составлявших экзаменационный совет.Неудивительно поэтому, что на 61-м году жизни Г. Н. Д. получил назначениена пост "Командующего телохранителями Драконолицего*". Занимая этудолжность и пользуясь обширной императорской библиотекой, Г. Н. Д.продолжает свои ученые изыскания и в 1834 г. издает сводный труд"Дипломатия и война" ("Бай-гау Та-чан"): это словарь всех иероглифов,обозначающих чужеземцев и чужеземное или же имеющих отношение к оружию ивоенным действиям. Естественно, что благодаря этому труду, достойномулегендарных богатырей времен императора Яо, Г.Н.Д. становитсяобщепризнанным авторитетом в вопросах дипломатии и военных наук. В 1837г. он возводится в сан мандарина и, как прославленный знатокмеждународных отношений и стратегии, назначается Командующим армией приНаместнике Императора в Гонконге. Вот когда судьба пожелала раскрытьсокровенный смысл его имени "Хранитель юга", ещё раз поучительно указываявсякому, имеющему разум, на великую связь между именем и жизньючеловека. ========================================================================= * "Драконолиций" - сына неба, император. - (Здесь и далееподстрочные примечания, кроме оговоренных, принадлежат Д.Л. Андрееву).========================================================================= Находясь на посту Командующего, Г. Н. Д. своими деяниями подтверждаетмудрость правительственного назначения его на эту Должность: он издаеткнигу "Танец таинственных иероглифов" ("Му-Дзи мей"). Философская идея,которую автор блестяще доказывает в этом труде, заключается в том, чтодля победы над врагами воины должны прежде всего уметь выражать своимителодвижениями иероглифы, символизирующие грозное оружие, разгромпротивника и торжество над ним. Мир полон соответствий. Жизнь течетмиллионами параллельных русел, которые кажутся отделёнными друг от другатолько непросвещённому взору. В действительности поток - един, и русло -одно. Всё связано, подобное вызывается подобным. Действие, совершаемое вуединённом доме, неизбежно отражается в явлениях, происходящих в открытомполе. Символические телодвижения, имитирующие нанесение врагусокрушительного удара, не могут не ощутиться этим врагом, хотя бы он иостался в неведении об их действительном источнике. Учение Г. Н. Д., применяющее к задачам нашего времени вечные истиныфилософии Тао, произвело огромное впечатление на всю мыслящую частькитайского общества. В 1839 г. Гонконгский Наместник пригласилфилософа-командующего на торжественный приём, устроенный им офицераманглийских военных кораблей, стоящих на рейде. Главный смысл церемониизаключался в показе чужеземцам и возможным врагам больших маневровкитайских войск. Философским же стержнем маневров являлся "танецвоинственных иероглифов" в исполнении всех частей и соединений подруководством самого Командующего. По-видимому, зрелище пляшущего войскадействительно устрашило англичан; во всяком случае, в продолжение целойнедели после этого Гонконг наслаждался тем же спокойствием, как и долгиевека перед тем. Довольный явными плодами церемонии, Наместник послалимператору специальное донесение, и Гё Нан Джёну за его подвиг былапожалована земля в окрестностях Пекина размером в 17 му* и подарены пятькусков красного шёлка. Правда, в день получения Командующим известия обэтом знаке благоволения и высокой оценки его заслуг Гонконг был занятангличанами, но это не имеет принципиального значения. Более чемвероятно, что если бы не "танец воинственных иероглифов", это несчастьепроизошло бы ещё раньше. ========================================================================= * Т.е. немногим больше одного гектара.========================================================================= В 1842 г. Г. Н. Д. участвовал в Нанкинских переговорах. Здесь, сцелью добиться от англичан отказа от их чрезмерных требований, он не разсобственнолично исполнял новую магическую церемонию, разработанную им наоснове указаний древнейших китайских источников: танец дипломатическихиероглифов. Здесь во время танца и закончился его земной путь. Неприходится удивляться, что церемония, прерванная этим несчастьем, несмогла оказать желаемого действия на английских дипломатов. Прямой причиной безвременного ухода из жизни этого разностороннего иэнергичного деятеля послужили, очевидно, ветры в печени*. ========================================================================= * Термин китайской медицины, видимо соответствующий европейскомупонятию "камни желчного пузыря".========================================================================= Похоронен был Г. Н. Д. в Нанкине с большим почетом иторжественностью. На его каменной гробнице высечено посмертное имя -"Ай-дзи мей-дзе", что значит "сын духа Танцев и богини Иероглифолюбия". Генисаретский Сидор Пантелеимонович 1845 - 1912 Первый воздухоплаватель, посетивший Тибет Сидор Пантелеимонович Генисаретский родился в Сибири, в с.Благовещенском Красноярского уезда, в семье дьякона. Окончив 4-классноеучилище, служил писарем Губернского Правления, затем помощникомделопроизводителя, делопроизводителем, помощником столоначальника, апосле учреждения Акцизного Ведомства перешёл на службу в это последнее вчине титулярного советника. Добрый семьянин, человек необычайнойскромности, любивший преферанс и некоторые другие незатейливыеразвлечения в тесном кружке приятелей и питавший неослабевающий интерес ктой отрасли отечественного производства, с которой была связана работа вАкцизном Ведомстве, Генисаретский не помышлял ни о лаврах смелогоисследователя, ни о славе учёного. Его судьба являет собою поучительныйпример и обнадеживающий образец того, как честность и скромность могутбыть иной раз вознаграждены таким взлётом фортуны, о каком и мечтать немог благодушный сын дьякона. В 80-х годах на неярком фоне провинциального общества г. Красноярсказаметно выделялась своеобразная фигура удачливого золотопромышленника Ф.К. Полуярова. Неукротимый темперамент и могучая творческая фантазиянатолкнули этого настоящего русского самородка на оригинальное, весьманеобычное для того времени увлечение воздухоплавательным спортом. Наобширном пустыре вблизи своего великолепного дома, получившего вследствиехлебосольства своего хозяина прозвище "Ноева ковчега", Полуяров устроилнечто вроде примитивного лётного поля, с которого стартовал однажды нааэростате конструкции талантливого инженера-самоучки Алмазова. Полетзавершился благополучным приземлением в полусотне верст от Красноярска.Эта удача вдохновила Полуярова на смелый замысел: внеся кое-какиеизменения в конструкцию аэростата, совершить на нём полет через Алтайскийхребет. Подготовительные работы были вскоре закончены, и в одновоскресное утро в июне 1888 г. должен был состояться старт. Среди публики, привлечённой необычайным зрелищем и толпившейся вблизивоздушного шара, который слегка покачивался на своих стропах резвымипорывами северного ветра, находился и Г. По-видимому, безобидныеудовольствия, которым отдал дань накануне вечером, в субботу, СидорПантелеймонович, слегка нарушили обычно свойственный ему трезвый подход квещам; во всяком случае, в нарушение своего правила - никогда невыдаваться вперёд - он позволил себе протиснуться в первый ряд зрителей издесь с неосмотрительной громогласностью произнес несколько скептическихсуждений о перспективах воздухоплавания. Эти замечания были услышаныПолуяровым, уже готовившимся подняться в гондолу аэростата. Разгневанныйнедоверием к науке, отважный экспериментатор в эту же секунду приподнялдерзкого скептика на воздух и толкнул его в гондолу с раздражённымвосклицанием, повторять которое дословно мы считаем неуместным. Но наэтот раз судьба не пожелала отнестись с обычною снисходительностью кнетерпеливым выходкам русского мецената: по невыясненным до сих порпричинам шар тотчас же рванулся вверх, последние стропы лопнули, и Г.внезапно очутился совершенно один несущимся в корзине аэростатанеизвестно куда и зачем, со скоростью 10 сажен в секунду. В изложении дальнейших событий мы принуждены руководствоватьсяединственным имеющимся у нас источником - воспоминаниями Г. "В странедалай-лам", опубликованными в газете "Вестник Красноярского края" в июле1891 г. К сожалению, неподготовленность нашего соотечественника кподобному путешествию и необычайные обстоятельства самого отбытия его изКрасноярска придают его свидетельству о первых сутках полета несколькотуманный характер. Драматизм его положения усугублялся тем, что, будучинезнаком с устройством аэростата, он и не подумал принять меры кскорейшему приземлению. Кроме того, отмеченное нами выше недоверие его кнаучным и техническим новшествам способствовало его твёрдой уверенности втом, что шар будто бы не может продержаться в воздухе больше несколькихминут. Поэтому сначала, спрятавшись на дне гондолы и не решаясьприподнять голову над бортом её, Г. размышлял лишь о том, как и на чёмбудет он добираться обратно в город после того, как шар опустится. Нокогда прошло около получаса, а шар поднялся выше облаков, Г. рискнулглянуть вниз и по сторонам. Внизу простиралась покрытая лесомволнообразная равнина, а навстречу, с юга, приближались какие-то горы.Поэтому нам не кажется странным, что прежняя мысль, тревожившаявоздухоплавателя, сменилась новой: беспокойством о том, успеет ли онвернуться в Красноярск к 7 ч. утра в понедельник, т. е. к началуслужебного дня в Акцизном Управлении. Однако весьма скоро сделалось ясно,что высокому чувству служебного долга нашего титулярного советникаготовится новый удар. Не ощущая непосредственной силы ветра, т.к. шарнесся с его скоростью, Г. видел по изменениям ландшафта, что эта скоростьогромна. Точно по аэродинамической трубе, аэростат несло между горныхвершин, над перевалами, где несколько раз он едва не задел за скалы, ачаса через два перед жертвою жестоких шуток судьбы открылась безбрежнаядаль пустыни. Земля ушла глубоко вниз. Однажды среди пустынныхпространств заголубели изгибы большой реки; можно думать, что это была р.Тарим, хотя Г. почему-то утверждает в своих воспоминаниях, будто бы онпролетел над Нилом*. ========================================================================= * В этом, думается нам, сказалось поблёкшее с годами воспоминание обуроках закона Божия, из которых Генисаретский вынес, между прочим,несколько поспешное заключение о том, что Нил будто бы единственная вмире река, способная протекать через пустыню.========================================================================= Неотчетливость географической концепции нашего путешественникаотразилась и в том, что снежные горы Куэнь-Луня, которые он благополучно,хотя и с ужасающим риском, миновал уже в вечерних сумерках, были принятыим за Кавказский хребет. Вообще, нетрудно вообразить душевное состояниевоздухоплавателя, если учесть рисовавшееся ему страшное будущее: бытьвыброшенным где-либо в дикой местности, откуда придётся добираться домойпешком через пустыню, с тем, чтобы в конце концов стать перед лицомгрозного начальника, требующего объяснения дерзкой самовольной отлучки.Не могла способствовать подъёму настроения и перспектива объяснения сПолуяровым. Зато физические испытания, выпавшие на его долю, Г. выносил сбеспримерным мужеством. Ни тени ропота или возмущения не чувствуется вего безыскусственном рассказе о полете. "Был ужасный холод. В шаре была шуба и одеяло, и я их одел. Провизиимне хватило. Водка тоже была в шаре, и я не замёрз." Но, по-видимому, живительный напиток помог игрушке воздушной стихиине только в физическом, а и в психологическом отношении: лаконичностьдальнейших сообщений Г. заставляет нас предположить, что смилостивившаясянад ним судьба послала ему долгий, спокойный, подкрепляющий сон. Из состояния забытья Г. был выведен сильным толчком, за которымпоследовали второй и третий. Плохо ориентируясь спросонок, путешественникуспел лишь сообразить, что шар приземляется и что солнце стоит высоко нанебе. В ту же минуту гондолу тряхнуло ещё энергичнее, воздухоплавательбыл выброшен на поросший травою склон горы, а освободившийся от еготяжести шар исчез в неизвестном направлении. На некотором расстояниивиднелась большая отара овец, а ещё дальше - селение обитателей этогозагадочного края. Оттуда уже спешила группа людей. Но, подбежав к своемунеожиданному гостю, эти дети природы, вместо ожидаемого приветствия,высунули языки, делая при этом оригинальные, но маловразумительныедвижения кистью правой руки, и в особенности большим пальцем. В светесовременной науки можно с уверенностью сказать, что Г. был первымевропейским исследователем, описавшим тибетский способ приветствия, хотяи не проникнув в его смысл. "Одно слово: язычники!" - с мягким юморомрезюмирует он это наблюдение. С чисто русскою сметкою он подметил также,что попытка его заговорить по-русски привела к тому, что вся группатуземцев поверглась перед ним ниц: очевидно, его принимали засверхъестественное существо, явившееся с неба. Таким образом, можно былоне сомневаться, что перед ним люди, чуждые христианской цивилизации.Чрезвычайно любопытно и лингвистическое наблюдение, сделанное Г-м: онрешительно утверждает, что туземцы, простираясь перед ним, выкрикивали:"Митрея! Митрея!" Надо думать, так прозвучало русскому уху слово"Майтрэйя"*. ========================================================================= * Как было известно, впрочем, ещё до Г., Майтрэйя есть одно из лицламаистского пантеона, Будда грядущего мирового периода, в настоящеевремя проходящий подготовительный этап бодисаттства.========================================================================= Невозможность вступить в человеческое общение с туземцами чрезвычайноупростила научно-исследовательские задачи русского культуртрегера.Скупыми, но яркими штрихами живописует он свои дальнейшие приключения.Торжественно приведённый в деревню, он был водворён в помещение храмаподле изваяния Будды. Возжигание благовонных палочек и монотонное пеньечередовались с трапезами, о которых Г. сообщает драгоценные подробности."Они без конца заставляли меня пить крепкий чай с коровьим маслом*: Этонастоящее пойло. На крёщеной Руси такого не стал бы пить последнийзимогор**". ========================================================================= * Исправим маленькую неточность: коровьего масла в Тибете неупотребляют, за отсутствием коров, а заменяют его маслом из молока яков. ** Зимогор - праздношатающийся, бродяга, люмпен-пролетарий (сибирскийдиалект).========================================================================= За эти дни, безвыходно проведённые в ламаистской кумирне, Г. отдохнулот перенесённых мытарств, и это дало ему силы мужественно встретить новыйэтап путешествия, когда набожные тибетцы решили отправить небесного гостядля выяснения личности в духовный и административный центр своейфеократии. Предоставим слово самому путешественнику. "Меня посадили на рогатое животное вроде быка. Меня сопровождало 12туземцев. Главным был далай-лама.* Мы ехали долго через горы. Некоторыегоры были высотой в 20 вёрст. Если бы меня бы не закутывали бы в мехцеликом, я бы замерз. Наконец мы спустились куда-то. Стало тепло. Мыостанавливались в юртах кочевников или в языческих монастырях. Народдобродушный, только все они очень глупы. По-русски не знает ни одиндалай-лама. Наконец меня привезли куда надо. Это был город и дворец вдесять этажей". ========================================================================= * Г. упорно называет далай-ламами всех вообще представителейтибетского духовенства.========================================================================= Итак, наш исследователь оказался первым европейцем, проникшим, ценойвсевозможных лишений и риска собственной жизнью, в тибетскую столицу, гдеего личность очутилась в центре внимания высшего ламаистскогодуховенства. Целомудренная, скупая литературная манера Г. не позволяетнам заключить ничего определённого ни о том, кто именно из лхасскихсановников и какими способами пытался выяснить его происхождение, ни отой обстановке, которою Г. был окружён в таинственном городе. Слишкомскромное представление о собственных возможностях помешало исследователюпроявить свойственную ему наблюдательность, способность к глубокомуанализу и широкому синтезу. Только этим можно объяснить тообстоятельство, что в его воспоминаниях мы не находим никаких сведений овнешнем виде Лхассы и знаменитого дворца Поталы, равно как и об одежде,обрядах, быте, ремёслах, художественных изделиях, утвари и т.п. Так илииначе, после двухмесячного пребывания в Лхассе в условиях почетногозаключения Г. был снова посажен на яка и, на этот раз уже без особыхцеремоний, перевезен торговым караваном в Сринагар - главный городиндийской провинции Кашмир. Надо полагать, лхасские власти убедились вземном происхождении своего гостя и, с грубоватостью людей, чуждыхгуманной цивилизации нашего века, выпроводили его за границу. Только вБомбее встретился наконец Г. с первым человеком, говорившим по-русски: срусским консулом. Здесь наконец он узнал, что исследованная им странаназывается Тибетом и до этого времени оставалась недоступной дляевропейцев. Путевые воспоминания Г. об Индии представляют, естественно, меньшеинтереса, чем его талантливые зарисовки Тибета. Если мы припомнимописание путешествия по Индии великого русского исследователя XV века
Афанасия Никитина, фактически открывшего эту страну для учёного мира, мыубедимся, что данные, сообщаемые об Индии Г., уже нашли своё место вкниге его гениального предшественника. Зато бесконечную ценность для историка русского быта и нравовпредставляют страницы из воспоминаний, посвящённые возвращению в роднойКрасноярск. Безыскусственно, просто, но со множеством интереснейшихподробностей повествуют они о восторженном приёме, устроенном героювоздухоплавания красноярским обществом; о том, как Полуяров, считавшийСидора Пантелеймоновича невинной жертвой своей необузданной вспышки,обнял его, рыдая, и осчастливил ценным подарком - бронзовыми настольнымичасами в форме аэростата, каждый час наигрывавшими "Во саду ли, вогороде"; о том, как начальник Акцизного Управления, вместо того чтобыраспечь подчинённого за самовольную отлучку, принял его с благосклонноюшуткой и целых полчаса расспрашивал о подробностях путешествия; о том,наконец, какие обеды устраивались красноярской общественностью. Если быпогибли все документы, по которым мы судим о видах и родах спиртныхнапитков и праздничных кушаний, употреблявшихся в Сибири в конце XIXстолетия, записок Г. было бы достаточно, чтобы восполнить эту роковуюутрату. Публикация его труда "В стране далай-лам" вызвала живой отклик нетолько в отечественной, но и в заграничной, особенно английской печати. Ксожалению, мы не имеем права обойти молчанием некоторых выступлений,прозвучавших неприятным диссонансом среди голосов признанных учёных,указывавших на огромное значение подвига Г. для географической науки. ВАнглии нашёлся даже некий Джемс Кларк, не постеснявшийся иронизироватьнад самоотверженным исследователем в том смысле, что признание Г. первымевропейским аэронавтом, посетившим Лхассу, не имеет будто бы под собойпочвы ввиду того, что он уроженец Сибири. Рассужденье столь же смешное,сколь и некорректное! Как будто нельзя родиться в Сибири и оставатьсябольше европейцем, чем заносчивый м-р Кларк, всю жизнь свою прозябавший,вероятно, в каком-нибудь английском захолустье. Тибетским путешествием заканчивается период жизни Г., имевшийзначение для мировой науки. Возвратившись к служебной деятельности вАкцизном Ведомстве, путешественник, видимо, окончательно убедился в том,что никакие приключения в экзотических странах, сколь бы ярки они нибыли, не могут идти в сравнение с радостями скромного существования влоне любящей семьи и круга приятелей, объединённых общими вкусами иинтересами. Мирно и незаметно прожил Г. остаток своих дней. На незатейливом памятнике, водружённом над его могилою безутешнойвдовой, можно и теперь ещё разобрать трогательные строки: "Листья, ветры, не шумите, Моего мужа не будите! Пусть спит, не зная ни тревоги, ни муки, А памятник сей поставили супруга, дети и внуки!" Иззагардинер Исаак 1900 - 1929 Известный стоматолог Знакомство с краткою жизнью и трагической гибелью замечательногопольского экспериментатора не может не оставить глубокого следа в душекаждого, кто сохранил ещё достаточную свежесть чувства и способность кгорячему сердечному отклику на проявление героического начала в жизни. Отец Исаака Иззагардинера, владелец шоколадной фабрики в г. Кракове,имел возможность наблюдать необычайные задатки своего первенца уже всамом нежном его возрасте. Рано развившийся, с хрупкою нервной организацией, Исаак ещё в годысвоего обучения в хедере удивляет наставников и товарищей какою-тоособенной душевной нежностью, склонностью к идеальным порывам и малосвойственной этому возрасту возвышенностью общей душевной настроенности.Такие натуры редко отличаются практичностью и житейским здравым смыслом.Несомненно, это был представитель того нередкого среди еврейства типаидеалиста-мечтателя и книголюба, которого в старину легко было встретитьособенно среди знатоков талмуда, комментаторов каббалы, цадиков; условиянашего столетия, однако, придали врождённым склонностям И. несколькоиное, довольно неожиданное направление. Окончание Исааком частной мужской гимназии совпало с установлениемгосударственной независимости Польши и с расширением прав местногоеврейского населения. Перед И. открылись двери Краковского университета,в который он и поступил на медицинский факультет. Этот выбор был сделанюношей вопреки воле отца, рассчитывавшего видеть в единственном сынесвоего преемника; впрочем, семейству Иззагардинеров давно уже стало ясно,что характеру юного мыслителя недостает целого ряда свойств, необходимыхпрактическому деятелю. Вместе с тем задумчивый юноша, постоянно витавший,по выражению его отца, в облаках, умел проявлять железное упорство инастойчивость, когда дело касалось принципиально важных для него вопросовжизни. Известно, что на выбор профессии молодым И. повлияло одно прискорбноесобытие в его семье: его любимый дядя, много лет страдавший гастритом,преждевременно и скоропостижно скончался от заворота кишок. Размышления о причинах этого несчастья привели молодого человека ксвоеобразному выводу: он остановился на мысли, будто бы предпосылкойзаворота кишок явился гастрит, вызванный в свою очередь привычкойпокойного недостаточно хорошо прожёвывать пищу. Эта догадка, быть может испорная с точки зрения господствующих в современной науке взглядов,переросла в сознании юного мыслителя в некую неподвижную и почтивсеобъемлющую идею: дурное прожёвывание пищи стало рисоваться емуисточником едва ли не большинства бедствий, постигающих человека. Именноэта идея и заставила его избрать медицинский факультет, чтобы отдать всесвои силы делу борьбы с упомянутым злом. К концу университетского курса И. уже полностью отдавал себе отчет втом, что корень несчастья заключается в несоответствии имеющегося учеловека количества зубов потребностям усвоения пищи. Подтверждение этоймысли И. находил в углублённом изучении сравнительной стоматологии,открывшем ему тот факт, что многие позвоночные, в особенности некоторыерыбы и ископаемые рептилии, обладали добавочными рядами зубов на нёбе идаже на языке. Таким образом, стоматология, которую И. решил избратьсвоей специальностью, способствовала кристаллизации его идеи и привела ктому, что после сдачи государственных экзаменов молодой ученый целикомпосвятил себя разработке своего замечательного изобретения. Сущность его заключалась в доведении числа зубов человека до 42.Найти в полости рта место для размещения такого количества инородных телпредставлялось нелёгким делом. И. разрешил эту задачу остроумно и просто:5 зубов должны были уместиться на нёбе, образуя как бы вогнутую дугу,направленную перпендикулярно к передним зубам в сторону гортани. Но таккак соответствующую им пятерку нижних зубов можно было разместить толькона языке, то изобретатель прибег к идее эластичной ленты, надеваемой наязык только во время принятия пищи, закрепляемой на нём с помощьюприсосок и снабжённой сверху пятью фарфоровыми зубами. В 1925 г. молодой изобретатель изложил свой проект усовершенствованияжевательного аппарата на заседании Польского Медицинского общества. Вряд ли когда-нибудь случалось хоть одному новатору в области наукипережить минуты, подобные тем минутам после доклада, которые всякогодругого изобретателя, менее уверенного в своей правоте, чем И., могли бытолкнуть на самоубийство или свести с ума. Из-за хохота, стоявшего взале, последние фразы доклада так и остались никем не услышанными.Знаменитого стоматолога проф. Пшенявского пришлось отпаивать валерьянкой.Другое светило науки было выведено из зала под руки, ибо приступ смеха недавал ему самостоятельно переступать ногами. Про одного маститого ученого(назвать здесь его фамилию мы не решаемся, щадя его репутацию в ученоммире) рассказывали даже, будто бы он, потеряв всякий контроль над своимбрюшным прессом и дыхательными мышцами, дохохотался до того, что повозвращении домой с ним случился приступ нервической икоты, непрекращавшейся шесть суток и едва не сведшей этого весёлого не повозрасту специалиста в могилу. Такая реакция квалифицированной аудитории, нагляднопродемонстрировавшая всю косность и несерьёзность дипломированныхпредставителей польской медицины, исключала, разумеется, всякую надеждуна объективный разбор проекта д-ра И. Разрыв замечательного новатора снаучной общественностью стал совершившимся фактом; изобретатель вместе сосвоей идеей был предоставлен самому себе. К счастью, независимоесостояние И. спасало его, по крайней мере, от материальной катастрофы,которая постигла бы на его месте всякого научного работника, не имеющегодополнительных средств существования. И. сумел даже опубликовать проектсвоего изобретения, издав его за собственный счет; впрочем, и этот шаг невозымел никакого положительного эффекта. Печальные размышления о будущем мировой науки охватят всякого, ктоознакомится с четырехлетними мытарствами И., махнувшего рукой натоварищескую помощь и пытавшегося на свой страх и риск найти хотя быодного непредубеждённого человека, который согласился бы подвергнутьсярекомендуемой операции. Странное ослепление мешало людям понять, что ониотказываются от собственного счастья, от баснословного увеличенияспособности своего организма усваивать пищу и, следовательно, отпродления своей жизни на много лет против положенного ей от природысрока. Даже единственный единомышленник И., престарелый и, к сожалению,проявлявший признаки dementia senilis* стоматолог Стамескес отказался
подвергнуть себя рискованному опыту и предложил вместо этого произвестиоперацию над самим И. После недолгого колебания, не видя иных путей косуществлению своей идеи, изобретатель мужественно ответил согласием. =========================================================================* Dementia senilis - старческое слабоумие (лат.) - Ред.
========================================================================= В мае 1929 г. роковая операция состоялась. У оперированного былудален кусок нёбной кости и на его место вставлена пластиковая пластинкас пятью фарфоровыми зубами. Для надевания на язык была приспособленалента из эластичного материала, снабжённая таким же количеством зубов иприсосками. К сожалению, непредвиденные обстоятельства затруднили пользованиеусовершенствованным жевательным аппаратом. Прежде всего, обнаружилась неправильность расчета изобретателя на то,что ленту можно будет снимать на всё время между часами принятия пищи,дабы обеспечить отдых языку и не мешать дикции: верхние зубы, укреплённыевдоль неба, всё равно тревожили язык при малейшем его движении; уже черезсутки после операции не только речь, но даже акт проглатывания слюнысделался мучительным, язык распух и едва умещался в полости рта. Пришлосьопять защитить его от небных зубов лентою; однако при наличии ленты речьделалась окончательно невозможной и оперированный вынужден былобъясняться с окружающими при помощи карандаша. Кроме того, наличие лентыпрепятствовало правильному кровообращению (кровоснабжению) языка; на этойпочве и вследствие постоянного давления со стороны небных зубов на языкепоявились пролежни. Срочно созванный консилиум специалистов обратился к мужественномуэкспериментатору с настойчивым предложением: отказаться от дальнейшихпопыток и, признав опыт неудавшимся, решиться на удаление из небазлополучной пластинки с зубами. Но мученик науки слабеющими пальцаминачертал ответ, достойный украсить биографии подлинных героев: "Моя жизньимеет смысл постольку, поскольку она служит ступенью к долголетию другихи к счастью человечества. Ничего нет отраднее, чем сознание, что отдаешьсебя во имя продления жизни миллионов. Да здравствует наука!" К сожалению, эти слова оказались пророческими: через два дня пролежниперешли в молниеносную гангрену, и 17 мая 1929 г. Исаака Иззагардинера нестало. Квак-Ма-Лунг (Эсфирь-Анна Броунинг) ок. 1890 - 1938 Выдающаяся представительница племени кири-кири, просветительница даяков (Индонезия) Время рождения Квак-Ма-Лунг (Эсфирь-Анны Броунинг) установлено толькоприблизительно, т. к. к вопросам летосчисления до своего приобщения кцивилизации К. относилась без заметного интереса. Племя кири-кири этнически входит в состав обширной группы даякскихплемён, заселивших не менее I тысячи лет назад о. Борнео и ряд мелких
островов в его окрестностях. Оно обитает на небольшом, ок. 20 км впоперечнике, одноимённом островке и до последнего времени пользовалосьрепутацией свирепых каннибалов. В 1910 г. племенем был вероломно убит и принял невольно, так сказать,страдательное участие в каннибальской оргии миссионер реформаторскойцеркви преподобный Стокс. Когда на его место прибыл 7 месяцев спустяновый герой просвещения отсталых народностей преп. Гарри Броунинг, многиекири-кири ещё пользовались личными вещами своей недавней жертвы. Так,например, Квак-Ма-Лунг, одна из наиболее смышлёных представительницпрекрасного пола на о. Кири-кири, ни днём ни ночью не расставалась сцеллулоидовым воротничком погибшего, хотя этою реликвией едва ли неисчерпывался её скромный туалет. Не подлежит сомнению, что ни кротость, ни бесконечное терпение, нидуховная твёрдость не спасли бы преп. Броунинга от участи егопредшественника, если бы, в противоположность покойному Стоксу, он необладал молодостью и чрезвычайно привлекательной внешностью. Сердце К.,оставшееся глухим к увещеваниям трагически погибшего почтенногоджентльмена, на этот раз доказало принадлежность своей владелицы кчеловеческому роду. Опасаясь соплеменников, К. таила своё робкое чувство вплоть до тогорокового дня, на который вождём племени была назначена очереднаяканнибальская оргия, сопровождавшаяся как водится, необузданными пляскамив честь производительных сил природы. Зная, что преп. Броунинг долженпасть в этот вечер новой жертвой искажённых понятий этих темных людей, К.тайно проникла ночью в его шалаш и, сообщив об опасности, умоляла егобежать. Но так как самоотверженный проповедник наотрез отказался покинутьпост, на который чувствовал себя поставленным высшею силой, то К.прибегла к отчаянной хитрости, приведшей к её разрыву с материнскимплеменем. Подмешав в пищу преп. Броунинга мелкие кусочки корня Ceciliaarbonica, широко используемого даяками в качестве снотворногомужественная девушка, не дожидаясь утра, перенесла бесчувственногомиссионера на своих плечах к морскому берегу, проделав при этом свыше 5километров по непроходимым джунглям. Разумеется, нигде на всем о.Кири-кири беглецы не могли быть вне опасности. Поэтому К., не медля ниминуты, соорудила примитивный плот, когда действие Cecilia arbonica
прекратилось и преп. Броунинг поднял отяжелевшие веки, он, к своемунемалому удивлению, увидел вокруг себя водную поверхность, поглощённуювосходящим солнцем, а в какой-нибудь сотне ярдов впереди - берег о.Борнео. После всего происшедшего вопрос о возвращении к просветительскойдеятельности на о. Кири-кири для преп. Броунинга отпадал сам собой.Беглецы приютились сначала на ближайшей английской фактории, где преп.Броунинг стяжал первый плод своего подвига, присоединив Квак-Ма-Лунг креформатской церкви, согласно всем требованиям своей конфессии, подименем Эсфири-Анны. Убогий наряд дикарки, состоявший из кое-какихракушек, был оставлен, и члены тела Эсфири-Анны впервые ощутилиблагодетельную близость полотна и бумазеи. Только воротничок покойногоСтокса новообращённая решила оставить на себе как постоянное напоминаниео прошлых заблуждениях. Вместе со своею спутницею Броунинг прибыл в реформатскую миссию в г.Банджермазине, где принуждён был несколько месяцев ждать новогоназначения. В этом же городке в сентябре 1911 г. беглецы сочеталисьзаконным браком по обряду своей церкви. Однако обстоятельства, прикоторых Броунинг принуждён был покинуть свой пост на о. Кири-кири,возбудили некоторое недоумение в миссионерском братстве, и Броунингупришлось совершить вместе с молодою супругою плавание через океан. Лишь вСан-Франциско, перед лицом руководящих членов братства, удалось емуотклонить от себя подозрение в дезертирстве. Впечатления, полученные Эсфирью-Анной в Банджермазине, Маниле иСан-Франциско, обильно оросили девственную почву её духа, и семя,брошенное мужественным проповедником, быстро принесло щедрый урожай.Э.-А. выразила твёрдую решимость отдать свои силы делу просвещенияотсталых народностей и с поразительной быстротой усвоила небольшой объемнеобходимых для этого знаний. К сожалению, её отбытию из Америки наБорнео предшествовало прискорбное событие - загадочное и бесследноеисчезновение преп. Броунинга, от которого не уцелело даже косточки.Подавленная горем, но ещё сильнее воспылав духовной ревностью, Э.-А. былаотправлена назад и в августе 1913 г. прибыла в Банджермазин, враспоряжение миссии. Мрачные воспоминания, связанные с о. Кири-кири, неблагоприятствовали её назначению на этот остров; вместо прежнихсоплеменников в качестве арены для её благочестивых усилий было указанонебольшое даякское племя лу. Знание даякского языка, обычаев и психологиипаствы открыло ей доступ к простым сердцам детей природы, и в первоеполугодие цивилизаторской деятельности Эсфирью-Анной были приобщены крадостям духовной жизни 9 женщин и 3 мужчин. Главные же усилия молодойпросветительницы были направлены, во-первых, на борьбу с людоедством,во-вторых, - на то, чтобы уговорить даяков хоть немного усложнить свойкостюм. Беспристрастие, являющееся во всё время священным долгом всякогоисториографа, заставляет нас, однако, признаться в том, чтоатавистические инстинкты оказались не до конца изжитыми и в душе самойЭ.-А. Никому не известно, какую внутреннюю борьбу пережила проповедница вэто первое полугодие среди племени лу; известно лишь, что в ту весеннююночь 1914 г., которая должна была быть посвящена ритуальной оргии в честьпроизводительных сил природы, древний голос крови заговорил в бывшейКвак-Ма-Лунг с непреоборимой силой. С внезапным гневом и отвращениемсорвав с себя покровы цивилизации, за исключением воротничка, молодаяженщина с вакхическим воплем присоединилась к разнузданным действиямсвоей паствы. Трудно представить, как могла бы сложиться после этогонеожиданного срыва судьба Э.-А., если бы Бум-Нампрок, вождь племени лу,не оказался взволнован больше обычного её экстатическим поведением. Ещёне взошло солнце, спешившее своими лучами обличить падение служительницывысших истин, как Э.-А. была объявлена первою супругою вождя и вступила вего роскошный шалаш как полновластная хозяйка. В последующие годы, вплоть до своей мирной кончины от укуса змеи,Э.-А. принесла своему новому супругу 16 детей. Но и обременённаяматеринскими обязанностями, она не оставляла попечений о духовном иматериальном процветании племени. Память о ней доселе хранится в непритязательном фольклоре племени лу,где бывшая проповедница фигурирует под именем Ma-тумба, что значит -
"Потерявшая счет своим детям мать племени лу". Ноорден ван Доувес 1860 - 1936 Голландский писатель На долю писателей и поэтов, носителей художественной гениальности,редко выпадают судьбы столь безбурные и вместе с тем ознаменованные стольнеизменным успехом, как судьба Доувеса ван Ноордена. Этот выдающийся мастер слова принадлежал к тому роду творцов,событиями жизни которых являются, по выражению Г. Флобера, лишь ихсобственные произведения. По окончании Лейденского университета в. Н. принимается за свойпервый роман "Розы юнгфру Дончен". Материальный достаток (в. Н.принадлежал к состоятельной семье, возглавлявшей известную фирму "Корицаван Ноорден и Куттен") и спокойный уравновешенный характер обеспечивалиписателю возможность неторопливой, методической работы. Первый роман, с точки зрения современной критики не представляющийособого интереса, был, однако, тепло встречен читающей публикой.Понравилось сочетание тенденций гуманистического реализма со свойственнымтолько в. Н. подходом к людям и к явлениям жизни: подходом неистощимодобродушного, всем сочувствующего, в меру веселого наблюдателя, любящегобольше всего домашний уют, безобидную шутку, уравновешенныхжизнерадостных людей, занятых то легким, приятным трудом, то безвреднымиразвлечениями, и мягкость нидерландской природы с её притушеннымикрасками, неторопливой зыбью каналов и медлительным движением судов побесчисленным водным артериям. Этот характер экспозиции жизненного материала, искрящийся пороюблёстками юмора и оттеняемый брошенными мимоходом мазками, живописующимиминуты более напряжённых переживаний действующих лиц, определил собоютворческую манеру Н. почти на всю его долгую литературную жизнь. Жизнь эта протекала гладко, тихо и ровно, как бы подражая неспешномудвижению вод в равнинных реках его родины. Каждые пять лет, с поражающейнас аккуратностью, в. Н. дарил публику новым романом или сборникомновелл. С годами его мастерство крепло, расширялся круг тем, номироотношение писателя оставалось прежним, в равной степени чуждаясь какиндивидуалистических крайностей эстетического и философского декаданса,так и разработки больших социальных проблем. Единственным произведением,в котором в. Н. попытался коснуться темы войны и вопроса о путяхсоциального совершенствования, мы можем считать роман "Не плачьте,вдовы", вышедший в 1920 г. Шедеврами в. Н. считаются, по справедливости,произведения совсем иного рода: книга рассказов "Веселые крокетисты" исемейные романы-идиллии "Дом архивариуса ван Флит" и "Кузина Гретель".Здоровый оптимизм, крепкая, спокойная любовь к жизни, чисто голландскийюмор, вызывающий в памяти полотна ван Остаде, сделали эти прелестныепоэмы в прозе украшением библиотеки почти в любом голландском доме. Столь же гармонично сложилась и личная жизнь в. Н. Женившись 28 летна дочери богатого негоцианта Екатерине ван Линден, писатель с годамистал настоящим Pater Familias*, в 60-летнем возрасте это был отец
девятерых детей и дедушка 22 внуков, преуспевающий глава торговой фирмы,всеми уважаемый депутат Нижней Палаты, член нескольких академий,собственник очаровательного маленького дворца в Амстердаме и виллы наморском берегу. =========================================================================* Pater Familias - отец семейства, глава рода (лат.) - Ред.
========================================================================= В возрасте 75 лет в. Н. испытал небольшое кровоизлияние в мозг,лишившее его способности действовать правой ногой и приковавшее его наостаток дней к креслу на колесах. К. счастью, удар не отразился ни наумственных способностях, ни на даре речи, ни на художественном даровании.Казалось даже, что почтенный старец, восседающий в своей колясочке,странным образом обрёл в обрушившемся на него испытании новый запасдуховных сил: больше, чем когда-нибудь, его речь блистала остроумием,рассказы о прошлом очаровывали слушателей свежестью красок и живостьюкартин, а роман "Любитель шуток", который он понемногу, день за днём,диктовал своей любимой внучке Бэт, обещал вплести в его венок новыелавры. Казалось, всё предвещало заслуженному писателю мирную, ничем неомрачённую старость. Однако безжалостный рок судил иное. Он подготавливалцепь столь неожиданных, даже, можно сказать, ошеломляющих событий, чтобиографу до сих пор трудно увязать их с общеизвестным спокойствием ипрославленной невозмутимостью характера маститого нидерландскогописателя. В числе близких подруг юнгфру Бэт, запросто посещавших дом в.Н., находилась двадцатилетняя Долорес Сандрильонес, дочь богатогоиспанского коммерсанта, торговые интересы которого, тесно связанные снидерландскими деловыми кругами, заставили его обосноваться в Голландии.Последние годы детства и юности Долорес протекали в Амстердаме, новлияние голландского уклада жизни и национальной психологии этой страныне смогли серьезно изменить порывистой и страстной природы уроженкиАндалузии. Однако её эксцентрические выходки пока ещё не переступалиграниц допустимого и воспринимались её голландскими друзьями какоригинальная дань её романскому происхождению. Толчком к несчастью, разразившемуся над домом ван Ноорденов,послужило безобидное, казалось бы, желание Долорес принять участие вработе своей подруги Бэт, стенографировавшей роман "Любитель шуток" поддиктовку своего дедушки. Возраст и состояние здоровья в. Н.представлялись надежной гарантией против каких бы то ни былоромантических увлечений, которые могли бы зародиться в сердце его юнойпочитательницы. Но не следует забывать, сколько блеска и игры мысли,какая живость ума и чувства проявлялись в каждом высказываниижизнерадостного старца, в каждом его рассказе. Уже давно очарованнаяэтими увлекательными беседами, Долорес оставалась теперь целыми часаминаедине с писателем, делаясь свидетельницей и едва ли не участницейволнующих таинственных перипетий творческого процесса. Более странным намкажется другое: то, что самого в. Н. вплоть до роковой минуты так и непосетило ни разу подозрение об истинном характере привязанности к немуподруги его внучки. Неожиданное, как снег среди жаркого лета, объяснение,облечённое к тому же в форму бурных, абсурдных, ни с чем не сообразныхтребований, показалось в. Н. столь чудовищным, прямо-таки невозможным,что минутами он серьезно сомневался в реальности происходившего.Действительно, трудно было поверить, что человеку его лет, разбитомупараличом, предлагают немедленно бросить жену, детей и внуков и,прибегнув к помощи обмана, исчезнуть с молодой поклонницей для того,чтобы вкусить с нею всю полноту счастья в африканских колониях Испании. Потрясение писателя было так велико, а содержание объяснения казалосьстоль неправдоподобным, что невольный виновник бурной привязанности дажене решился поведать о происшедшем госпоже ван Ноорден или кому-либо издругих членов семьи. Он только сумел прервать, под предлогом нездоровья,диктовку злополучного романа "Любитель шуток", тем самым лишив своюпоклонницу возможности встреч и поэтому, как ему казалось, предотвративдальнейшее развитие её страсти. Катастрофа разразилась в мае 1935 г., в первые же дни после переездаписателя на его виллу. Вилла находилась на берегу Зюдер-зее в местечкеФлаккдам; одной стороной домовладение выходило на побережье, а другой -на прелестную тихую улицу, окружённую садами, в глубине которых пряталисьдругие виллы и несколько более скромных домиков, типа коттеджей. Улицаупиралась в небольшую площадь Флаккдама с его общественными зданиями инесколькими магазинами; другим же концом она терялась в поле,превращённом в плантацию тюльпанов. 18 мая писатель, чувствовавший себя действительно не вполне здоровым,но не желавший упускать превосходного солнечного дня, был вывезен в сад.С моря дул ветерок, и поэтому г-жа ван Ноорден распорядилась водворитьсвоего супруга на уютной лужайке в той части сада, которая быларасположена между улицей и домом и защищена этим последним от свежегодыхания морской стихии. Не расположенный в этот день к работе, в. Н. былоставлен, по его собственной просьбе, в коляске с несколькими книгами ипачкой газет. Мягкое весеннее солнышко так нежно ласкало лицо и руки, а отзвукиприбоя доносились с такою усыпительной монотонностью, что писатель сам незаметил, как приятная дремота смежила его веки. Проснулся он от резкоготолчка и в первую секунду мог только понять, что его коляска, кем-тотолкаемая сзади, с необычной быстротой катится к калитке на улицу. Слабовскрикнув, несчастный попытался повернуться в своем экипаже, чтобывыяснить личность виновника столь стремительного бега; но раньше, чем емуудалось это совершить, коляска очутилась уже по ту сторону калитки ипонеслась вдоль садовых оград по направлению к тюльпановой плантации.Каково же было потрясение чувств писателя, когда, сумев, наконец,оглянуться, он увидел в полуметре от своего лица сверкающие глаза иразгорячённые щеки своей поклонницы!.. Со свойственной всем выдающимся умам быстротой ориентировки писательсообразил, что сколь это ни дико, но он становится жертвой похищения.Пучина неизведанных бедствий явилась в тот же миг его очам, побуждая егок отчаянным мерам самозащиты. Улица, как нарочно, была совершеннобезлюдна: ни полисмена, ни единого прохожего. Только в одном изцветников, мимо которых мчалась кресло-коляска, группа молодежи играла вкрокет. В. Н. успел крикнуть и несколько раз взмахнуть рукой, однакоиграющие, чрезмерно увлечённые своей партией, не обратили внимания на этимольбы о помощи: очевидно, они находились весьма далеко от мысли, что отих поведения в эту минуту зависит судьба одного из лучших умов их родины.Видя безрезультатность зовов на помощь, несчастный попытался, рискуяжизнью, выпрыгнуть из коляски, но непослушная правая нога помешала этойпопытке. Да и было уже поздно: на краю плантации зловеще чернел на фонерозовых и алых тюльпанов закрытый "кадиллак". Уже плохо сознаваяпроисходящее, писатель почувствовал, как чьи-то руки отрывают его откресла и вбрасывают внутрь машины, похитительница садится за руль,включает [?], и вот уже за стеклами начинают мелькать, уносясь, бытьможет, навсегда, окрестности милого Флаккдама. Размеры биографии не позволяют нам останавливаться подробно надальнейших перипетиях этих трагических дней, равно как и на смятении,вызванном исчезновением писателя, сперва на вилле ван Ноорденов, а потоми во всем голландском обществе. Похищение было совершено с такойсмелостью, а стечение обстоятельств так благоприятствовалопохитительнице, что никакие новые факты, даже обнаружение на краюплантации опрокинутой коляски, не могли пособить делу. И семьяпропавшего, и полиция, и общественность были к тому же введены взаблуждение политической обстановкой тех дней; общий голос настойчивообвинял в гнусном преступлении немецких национал-социалистов, давно ужепроявлявших слишком повышенный интерес к передовым деятелям сопредельныхГермании стран и не гнушавшихся никакими средствами для их устранения. Но через четверо суток семья писателя получила телеграмму:"Торопитесь приехать отель Беренгария Лейден спешите Ноорден". Надо ли говорить, с какой быстротой члены семейства откликнулись наэтот отчаянный призыв. Впрочем, газеты опередили родственников инапечатали интервью своих корреспондентов с в. Н. под сенсационнымизаголовками: "Я протестую против слабости отечественных законов,неспособных оградить покой личности!", "Ван Ноорден просит Голландиюзащитить его жизнь!", "Спасения и охраны просит у своей страны её любимыйписатель!" Взорам прибывших в Лейден родных предстало прискорбное зрелище:седины, ещё недавно обрамлявшие высокое чело писателя, сильно поредели,печать истощения лежала на его лице; мы уже не говорим о состоянии егогардероба... Почтенное семейство должно было пережить дополнительные огорчения,когда были получены парижские и в особенности американские газеты,пестревшие крикливыми заголовками вроде следующих: "Новый Лот! Пленниксобственной внучки!", "Любовь торжествует над старостью! Похищениеголландского писателя красавицей испанкой!", "Шалости престарелогокупидона на Зюдер-зее". На эстрадах Нью-Йорка и Чикаго имел скандальный успех отвратительныйскетч "Дон-Жуан на колесах", где высмеивался скромный экипаж писателя,использованный его похитительницей в качестве транспортного средства. Новсех превзошёл эмигрантский листок "Хоругвь", поместивший фельетон подболее чем неуместным заглавием: "Любовь зла - полюбишь и козла!" Следует ли говорить, что объяснения, данные в. Н. представителямпрессы, не содержали ничего, что оправдывало бы эти дерзкие инсинуации. Писатель выразился резко, но с той сдержанностью, которая имелахарактер рыцарской заботы о репутации девушки, столь неосторожноввергнувшей и его и свою честь в пучину этих экстравагантных приключений. "Я протестую, - сказал он, - против такого устройства человеческогообщества, в котором престарелому писателю грозит похищение. Я протестуюпротив такого общественного уклада, при котором тщетно взывать о помощи!Я протестую против общественного порядка, при котором молодые людинасильственно пытаются удовлетворить свои желания!.. Я негодую на тотнравственный абсентеизм, который ведёт к тому, что партия крокетаоказывается предпочтительнее дела спасения ближнего! Я взываю к здоровымэлементам нашего общества: опомнитесь! Образумьтесь!!!" Сообщить о подробностях своего невольного вояжа, о приюте, где онпробыл эти дни, о нравственных и физических потрясениях, которые емупришлось испытать, в. Н. отказался. Не менее решительно отказался он и отсудебного преследования своей похитительницы. Но негодование,переполнявшее его, нашло энергичное выражение в новом романе "Так житьнельзя!". Исполненное негодующего пафоса, это пламенное воззвание 76-летнегостарца, до тех пор известного умеренностью своих убеждений, произвело вГолландии впечатление, если позволительно так выразиться, разрыва бомбызамедленного действия. Переведённый почти на все литературные языки роман"Так жить нельзя!" получил всеобщее признание и вошёл в золотой фондлитературы, ставящей своей целью существенно повлиять на моральноепереустройство мира. К сожалению, писателю не суждено было статьсвидетелем победоносного шествия своего величайшего творения по странамЕвропы, Азии и Америки. Потрясения, обрушившиеся на его организм, оказались слишком велики. Впервые после благоразумно-длительного перерыва вывезенный на своейвидавшей виды коляске солнечным апрельским утром на ту самую лужайкусада, откуда он был похищен год назад, писатель почувствовал чрезвычайноеволнение. Натиск жгучих воспоминаний был так силён, что сердце его невыдержало. Корифея голландской литературы не стало... Осборн Мэри-Бетси-Офелия 1897 - 1949 Религиозная деятельница, основательница "Международного общества воскресения мёртвых" Мэри-Бетси-Офелия Осборн родилась в г. Квебек (Канада) в семье главыодной из крупных североамериканских фирм "Электрик Пауэр Компани офКанада" - известного Генри Осборна. Характер и интеллектуальный склад Бетси-Офелии обращал на себявнимание окружающих ещё в годы её детства. Избегавшая игр и забав,чуждавшаяся общества сверстниц, задумчивая и хрупкая девочка не проявлялав то же время особого интереса ни к науке, ни к искусству, ни тем более ккаким бы то ни было формам практической деятельности. К счастью дляБетси-Офелии, положение её семьи освобождало юную мечтательницу отнеобходимости избрания какого-либо определённого жизненного пути. Онамогла вдоволь предаваться удовлетворению врождённой созерцательности илюбви к чтению религиозно-мистической и оккультной литературы -единственной области человеческого знания, возбуждавшей её горячий, всёвозраставший с годами интерес. Родные, всегда трепетавшие за здоровьеОфелии, создали вокруг девушки не совсем здоровую атмосферу обожания идаже преклонения; за все годы своей молодости Офелия Осборн вряд лислышала хоть одно слово протеста или запрета; только аскетический складеё натуры и врождённая склонность к состраданию спасли её от превращенияв нравственно-бесконтрольное, не знающее удержу своим эмоциям существо,тирана всех окружающих. Но от преувеличенного представления о своейличности, от взгляда на себя, как на носительницу религиознойгениальности, исполнительницу некоего божественного замысла, пока ещёнеясного ей самой - её не спасло ничто. Быть может, этот эгоцентризм ипочти маниакальная исключительность способствовали также и тому, чтоличная жизнь Офелии Осборн не ознаменовалась появлением на её горизонтени одного человека, который сумел бы пробудить дремлющие чувства женщины.Известно, что в 19-летнем возрасте О. О. переменила конфессию, навсегдапорвав с традиционным протестантизмом своей семьи и примкнув ккатоличеству с такою пламенностью, что Генри Осборн был крайне обеспокоенперспективой ухода единственной дочери в монастырь. От этой опасности О.О. была спасена новым увлечением, на этот раз длившимся около десяткалет, - кругом идей, берущих своё начало в "La doctrine secrete"*
Блаватской. =========================================================================* La doctrine secrete - тайное учение (фр.) - Ред.
========================================================================= Это увлечение вывело экзальтированную девушку из замкнутой сферы еёпрежних интересов и отношений: став членом Канадского отделенияМеждународного теософического общества, О. О. почувствовала, как в нейпробуждается страстный интерес к религиозно-общественной деятельности.Связаны с этой деятельностью были и её многочисленные путешествия этихлет: в Соед. Штаты, где она сблизилась с Анни Безант, Кришнамурти идругими руководителями мирового теософического движения; в Зап. Европу,где она обстоятельно ознакомилась с жизнью и идеями антропософов в их"святая святых" - в Дорнахе; в Индию, где она принимала активное участиев устройстве теософического университета; и, наконец, в Палестину.Последнее путешествие, совершённое ею в 1930 г., оказалось поворотнойточкой в её жизни и в руководивших ею идеях. Посещение мест, связанных с именем основателя христианства, произвелона О. О. огромное, можно сказать - потрясающее впечатление. Пройдясовершенно безучастно мимо проблемы еврейской иммиграции, экономическоговозрождения Палестины, еврейско-арабских столкновений - мимо всего, чтоволновало страну в эту эпоху, О. О. провела год в Иерусалиме, погружённаяв собственный внутренний мир, с этих пор обогащённый, по её словам,непосредственным общением с Иисусом Христом, якобы являвшимся ей в своём"эфирном теле" с тем, чтобы изустно восполнить и исправить через неётекст канонических книг христианства. Ближайшим видимым результатомиерусалимских медитаций явилась вышедшая через год в Бостоне книга"Провозвестие воскресения" - основной труд О. О., евангелие еёпоследователей. Напрасно, однако, стали бы мы искать в этом оригинальном произведенииследов широкой филологической эрудиции, попыток объективно и научноисследовать текстологический материал канонических книг, наконец - хотябы философски аргументированной теологической концепции. Это потокпламенных образов, вызывающий в памяти образцы апокалипсическойлитературы и поражающий вместе с тем некоторым новым качеством:чередованием взлетов ума с явно галлюцинаторными феноменами,глубоко-поэтических интуиции с какою-то религиозно-философскойинфантильностью, проповеднического жара - с ребячески-примитивнымитезисами, интересных иногда мистических построений - с грубым научнымневежеством. Сильная сторона книги заключалась в её языке, местамиподнимавшемся до уровня классических образцов пророческой литературы, атакже в беспредельной, буквально гипнотизирующей читателя вере в себя исвою идею. Идея же книги сама по себе сводилась к следующему. Стараяхристианская ортодоксия была права, рассматривая жизнь вочеловечившегосяЛогоса как образец для подражания; она была эпохально-ограниченна и неправа, останавливаясь в этом подражании на полпути. Деянием ИисусаХриста, венчающим и придающим высший смысл всем его деяниям, быловоскресение из мёртвых; именно этот акт и должен явиться завершающейступенью в лестнице "подражания Христу". По мнению автора, физическаяневозможность воскресения логически убедительна только дляпоследовательного атеиста или, во всяком случае, не христианина;христианин же, верующий в воскресение Иисуса, только вследствие робостимысли и бедности воображения не простирает своей веры в чудо на областьтелесного воскресения человека. Если миллиарды людей в продолжение почтидвух тысяч лет веровали и веруют в воскресение одного, то непонятно,почему, собственно, они не могут допустить возможности воскресениявторого. Единственное возражение может заключаться только в том, чтоХристос был воплощением второй ипостаси, властным преодолеть законыматерии, обязательные для человека. Но углублённое понимание смысланекоторых евангельских речений, как-то: "Будете, как ангелы и вышеангелов", "Говорю вам: вы - боги", слова о вере с горчичное зерно,двигающей горами, и многих других - доказывает, что уже четыреевангелиста вполне отдавали себе отчет в том, что для проявления высшейволи, называемого чудом, граница поставляется только пределами нашейсобственной веры в мощь чудотворца. Это положение не могло относиться квоплощённому Логосу, неизмеримо превышающему силою чудотворения косностьлюбых материальных законов, но всецело приложимо к человеку. Воскреснутьможет тот человек, который абсолютно верит в это сам и чья силаподдерживается верою в него множества прочих людей. Этот экстравагантный вывод, с помощью которого О. О. вооружала противсебя не только ревнителей христианской догматики, но и всех обладателейздравого смысла, дополнялся цепью обескураживающих читателя вычислений:сколько именно верующих в воскресение какого-либо реального человекаспособны поднять его на крыльях этой веры и провести сквозь актподлинного реального телесного воскресения. В систему вычислений былипривлечены тезисы теософии и антропософии касательно жизненной силы"праны", излучений эфирного тела, астрального тела и т. п.;фантастические единицы, подвергнутые не менее фантастическим числовымоперациям, приводили О. О. к непреложному выводу: для воскресения одногопотребна, кроме его собственной "абсолютной веры", вера 1 миллионачеловек. Возвращение О. О. на Американский континент, почти совпавшее повремени с выходом в свет "Провозвестия воскресения", ознаменовало новыйпериод её жизни: период бурной проповеднической и организационнойдеятельности, создания сперва небольшого братства, а затем -разветвлённой массовой секты, получившей наименование резуррекционистов(resurrectio - no-лат. означает - воскресение из мёртвых).
Американская почва, породившая в новейшее время такие религиозныеформации, как движение мормонов, Christian Science и десяток других более
мелких сект, основанных зачастую на идеях, непримиримо противоречащих инауке и здравому смыслу, оказалась достаточно благоприятной для усиленияразвития новой религиозной разновидности. Как в большинстве этихдвижений, успех и в данном случае зависел больше от личного обаянияпроповеднических (а иногда и хозяйственных) дарований, наконец - отфанатической убеждённости самого основателя, чем от положительнойценности его учения. К тому же О. О. как моральная личность являла собою,бесспорно, образ более цельный, более соответствующий этическому уровнюсвоего учения, чем Мэри Бэккер-Эдди или основатели Города Солёного озера.Самые яростные противники её учения - а таких противников выдвинули вкороткий срок едва ли не все религиозные лагери и философские течения,существующие в настоящее время в Европе и Америке, - не могли отыскать нив фактах её биографии, ни в укладе её жизни ничего, заставляющегозаподозрить идеальность её побуждений. Её широкая филантропическаяпрактика, ограниченность личных потребностей, возраставшая год от годусуровость созданного ею для себя режима - всё это заставляло враговОфелии Осборн забыть о своих попытках приписать её деятельностинизменно-своекорыстный характер ловкого бизнеса. Не подлежит сомнениютакже и то, что безупречная нравственность, ещё увеличенная легендой иокружившая имя Офелии О. ореолом святости, способствовала популяризациидвижения резуррекционистов за пределами Америки. Стремление руководства секты увеличить число последователейРезуррекционизма до миллиона человек в наикратчайший срок повело кколоссальному развитию пропаганды. Огромное личное состояние О. О. -единственной наследницы своего отца - равно как и состояние многих еёприверженцев, позволили воспользоваться в этих целях органамипериодической печати, услугами целой армии проповедников, писателей,журналистов, радиосетью и киноэкраном, кафедрой и трибуной, дажетелевизором, не говоря уж о таких классически-американских видахагитации, как выступления уличных ораторов на импровизированных митингахпосреди людных улиц. К концу второй мировой войны число резуррекционистовдостигло 900 тысяч человек, и Общество приступило к сооружению вСкалистых горах особого здания, названного Обителью Воскресения(Resurrection Home). Облицованное снаружи белым мрамором, выдержанное в
подчёркнуто простых пропорциях и строгих линиях "модерна" середины XXстолетия, сооружение это представляло собой гигантский зал вместимостьюдо 50 тысяч человек, снабжённый органом, одним из крупнейших в мире. Вцентре зала возвышалось нечто, чему трудно было бы подобрать параллели вархитектурах каких бы то ни было религий: здесь, как бы на глазах всегочеловечества, О. О. должна была, по восполнению миллионного числаверующих, испустить дух и здесь же, по истечении трёх суток, восстать измёртвых. Постройка Обители Воскресения вызвала поток яростных протестов:негодующие католики объединились со всеми протестантскими течениямиАмерики в общем вопле о неслыханном кощунстве и профанации. В этихпроклятиях и насмешках сливались голоса белых и негров, республиканцев идемократов, масонов и православных, иезуитов и евреев, материалистов имистиков, реакционеров и прогрессистов. Здание во время постройки дваждыповреждалось взрывами. Главный архитектор был убит неизвестнымитеррористами - по-видимому, ку-клукс-клановцами. Несколько негров,принадлежавших к числу видных резуррекционистов, подверглись суду Линча.На саму О. О. было совершено покушение. Тем не менее защищаемоеконституцией США чудовищное предприятие было доведено до конца, и вначале 1949 г. колоссальный золочёный купол увенчал одно из самыхстранных сооружений человечества. Весной того же года числорезуррекционистов достигло, наконец, миллиона. 23 апреля 1949 г. - это была среда на страстной неделе - баснословноестечение народа превратило захолустный американский городок в эфемерноеподобие Сан-Франциско или Чикаго. О. О. должна была уйти из жизни сама, внутренним волнением своегодуха, не дожидаясь вмешательства ни микробов, ни какого-либо внешнего,механического орудия смерти; в этом, по-видимому, она подражала уже нестолько Христу, сколько Гаутаме Будде, скончавшемуся, согласно легенде,добровольно, угасив в себе волю к жизни. Накануне рокового дня О. О.подвергла себя всестороннему медицинскому обследованию, котороеустановило нормальный статус и отсутствие малейших признаков какого-либозаболевания, кроме малокровия и подагры. В 12 ч. дня в присутствииквалифицированной комиссии терапевтов, психиатров и физиологов, а такжесотен журналистов, писателей, фото- и кинорепортеров и 80-тысячнойпублики (зал не мог вместить всех желающих, и толпа залила окрестнуютерриторию) Офелия Осборн взошла на своё смертное ложе. После несколькихслов прощанья с человечеством, исполненных благости и кротости, онаприняла горизонтальное положение и погрузилась в глубокую медитацию.Звуки органа чередовались с хоровым исполнением резуррекционистскихгимнов, в котором принимали участие все верующие. На протяжениипоследовавших за этим суток О. О. вывела себя из медитативного состояниялишь раз, чтобы принять минимальное количество пищи: четыре сухарика истакан воды. Вопрос о том, что же, в конце концов, явилосьнепосредственной причиной её смерти, остается открытым. Как бы то нибыло, в четверг на страстной неделе, в 6 ч. вечера, Офелия Осборн поднялавеки и, прошептав: "Отче! в руки твои предаю дух мой!" - скончалась. Толпа преклонила колена, многие поверглись ниц. Свечи в руках 50тысяч верующих затеплились, чтобы погаснуть лишь в момент преодоленияосновного закона органической материи. Наступили дни напряжённого ожидания чуда. Орган продолжал звучать,чередуясь с хорами; тело усопшей, видимое всем собравшимся, продолжалопокоиться в прежней позе на своем возвышении. Миновало трое суток;покойница не подавала никаких признаков жизни. Часы текли; глухоеволнение начинало охватывать массы верующих; иронические высказываниястали замечаться среди любопытствующих. Наконец, по истечении четырехсуток президент Международного Общества Воскресения Мёртвых ИезекиильУотерс прервал музыкальное сопровождение затормозившихся событий,обратившись к верующим с глубокомысленным словом. От имени руководителейрезуррекционистской церкви он объявлял, что случившуюся задержку можнообъяснить лишь одним - неполнотой веры. "Ясно всякому, - сказал преп. Уотерс, - что среди миллиона формальновступивших в число последователей истинного учения нашлось некотороечисло душ, не имевших подлинной горячей веры в великое дело. Неруководствуясь, конечно, дурными намерениями, они, тем не менее, нанеслиэтому делу удар, не поддержав его в час великого испытания всею силоюсвоего духа. Нам ещё не дано знать, - закончил вдохновенный оратор, -скажется ли эта духовная неполнота лишь на сроке воскресения великойправедницы, несколько его отодвинув, или же воскресение станет для неё внастоящее время невозможным - невозможным вплоть до того мгновения, когдамиллионное число восполнится не формально, а духовно. Поэтому верующимпредстоит отныне обратить все свои силы на очищение собственных душ, наосвобождение их от малейших остатков парализующего сомнения, а также навоспитательном и проповедническом труде, преследующем цель не столькоколичественного, сколько качественного роста церкви". Эта речь Иезекииля Уотерса нашла широчайший отклик в сердцахрезуррекционистов, утвердив их веру на новых основаниях и влив в нихсилу, необходимую для мужественного и достойного перенесения граданасмешек и издевательств, бури глумлений и поношений, разразившихся надпоследователями новой церкви. В короткий срок над смертным ложем О. О., внутри Обители Воскресения,была воздвигнута усыпальница, и тело покойной герметически выделено изпространства, обитаемого живыми. Вокруг усыпальницы продолжалосьнепрерывное богослужение, странное святилище продолжало сиять в блескенеугасимых свечей; орган не должен был умолкать ни днем, ни ночью, ипаломники со всех концов Сев. Америки и даже из Старого Света продолжалистекаться к этой своеобразной Кааббе. Церковь резуррекционистовпродолжает существовать, свидетельствуя, что развитие трезвого научногомироотношения в середине XX столетия нисколько не препятствует
возникновению мистических верований и фантастических идей, ни их расцвету(во всяком случае, в Новом Свете). Рамадас Авалокитешвара-Чхандогия 1858 - 1938 Индусский мыслитель, религиозный и общественный деятель Рамадас Авалокитешвара-Чхандогия родился в поместье Балярампур наберегу р. Ганга, вблизи города Бенареса. Обстановка старинной браминскойсемьи, проникнутая философскими интересами и преданиями индуизма и в тоже время не чуждая некоторым формам умственной европеизации, определила взначительной степени те элементы, из которых сложилось миросозерцание Р.Отец его, поэт Ауробиндо Рамадас, пользовался в своё время широкойизвестностью благодаря своим переводам на бенгальский язык лучшихобразцов английской и французской поэзии, а также благодаря собственномусборнику лирики "Гирлянда Ханумана"*. ========================================================================= * Хануман - божественный вождь обезьян, один из популярнейших образовиндуистского пантеона.========================================================================= Сыну он дал превосходное домашнее образование, несколькоодносторонне, впрочем, воздействовавшее на впечатлительного мальчикасвоей религиозно-нравственной и содержательно-эстетической стороной.Позднее Р. совершил четыре путешествия в Европу, где установилдружественные связи с рядом выдающихся деятелей, боровшихся за культурноесближение Востока и Запада, в частности с Роменом Ролланом. Известнотакже, что умственная жизнь молодого Р. была осложнена длительнымиувлечениями естественными науками, в особенности зоологией, которую онизучал в продолжение трёх семестров на естественном факультете вКембридже. В 1891 г. Р. выступил перед индусской общественностью с капитальнымрелигиозно-философским трудом "Покровительство животным как основаобщечеловеческого единения". В последующие годы, обосновавшись вКалькутте, Р. сближается с обществом "Брахма самадж" ирелигиозно-философским обществом "Ramakrischna mission", на посту
председателя которого он пребывает, с небольшими перерывами, от 1901 до1912 г. В эти же годы возникает его дружба с великим Р. Тагором.Известно, что Тагор чрезвычайно высоко ценил нравственный облик Р.,называл своего друга "великим молитвенником за всех бессловесных". В этотпериод Р. опубликованы два основных исследования. Если одно из них -"Животная символика в новейших течениях индуизма" - доказывает, какглубоко и всесторонне овладел автор исследовательским методомсравнительной религиологии, то второй из этих трудов, всецело относящийсяк образцам нравственно-философских сочинений, свидетельствует с неменьшей выразительностью об оригинальном направлении, в котором работаланастойчивая мысль нашего писателя. Уже заглавие этого труда говорит самоза себя: "Идея сострадания к паразитам как веление человеческой дхармы,согласно учению Могавиры*". =========================================================================* Могавира (Махавира)- основатель секты джайнизма (IV в. до н.э.).
========================================================================= Повышенный интерес к подобным вопросам приводит Р. к признаниюнедостаточности тех мероприятий, которые проводились в указанномнаправлении существовавшими доселе организациями, и следующий периоддеятельности Р. ознаменовывается горячим и неустанным участием его в делеустройства госпиталей и богаделен для животных. В особенности широкой,можно даже сказать, всемирной известностью пользуется учреждённый им вгороде Нагпуре санаторий для кобр. Новейшие достижения европейской науки в области консервирования кровиоткрывают перед неутомимым апостолом любви к животным новые горизонты; в1931 г. им организуются добровольный "Всеиндийский союздоноров-паразитофилов" и "Ассоциация общественной помощи насекомым",ставящая своей задачей создание и поддержку особых приютов дляпрестарелых блох и клопов. Этот период оказывается для Р. весьма плодотворным также и влитературном отношении: с 1912 по 1932 г. им опубликовано свыше 120брошюр и статей, об общем характере которых может дать представлениезаглавие одной из них: "Молитва и её значение для преодоления трудностейв деле зубоврачебной помощи крокодилам". Однако тип позвоночных меньшеинтересует Р., - быть может, вследствие того, что облегчением участи этихживотных всё-таки занимаются уже многие учреждения. Больше всегопривлекает его этическая проблема взаимоотношений между человеком ипаразитами, этими, как он выражается, "обречёнными и всеми гонимымисуществами, ниоткуда не получающими помощи и гибнущими без ропота и жалобв неравной борьбе". Даже описанных выше, несколько чрезмерных с нашей точки зрения усилийоказывается недостаточно для строго-последовательного мыслителя. В 1935г. Р. выступает перед экзальтированной аудиторией своих адептов снесколько странною лекцией на тему о том, что человечество, испокон вековистребляющее паразитов триллионами, может искупить своё злодеяние, толькопринеся себя в добровольную жертву потомкам собственных жертв.Полемизируя с Ганди, он утверждает, что практическое осуществление этойистины является миссией Индии и указывает на то, что психологическийсклад и религиозно-нравственный уровень индийского народа позволяют уже внаше время превратить в реальность эту "высочайшую мечту". Столь экстравагантный, мы бы даже сказали, болезненный уклон мыслиоказался для престарелого философа роковым: в 1938 г. в Нагпуре, приобширном стечении публики, Р. дал себя заживо съесть потомкам тех, когобесчеловечно уничтожали его предки. Тачибана Иосихвдэ 1525 - 1597 Выдающийся полководец и политический деятель эпохи японского феодализма. Регент - верховный министр Японии. Широко известный и почитаемый народный герой. Хитроумный и дальновидный, ловкий и великодушный Тачибана Иосихидэчертами лица и миниатюрной фигурой напоминал обезьяну. Ласковое прозвищеОбезьянка закрепилось за ним с детских лет, и под этим именем он жив внародной памяти до сих пор. XVI столетие явилось эпохой наибольшего
развития центробежных сил внутри Японского государства. Авторитет сеогунапал; властолюбивые феодалы вели нескончаемые войны друг с другом,стремясь захватить столицу, чтобы повелевать страной от имени сеогуна илиимператора. В 1525 г. у одного бедного крестьянина, в маленькой деревушке вблизиНагой (область Овари), в день Нового года, с первыми лучами солнца,родился мальчик, получивший имя Хиёси, в честь бога Света.Земледельческий труд не привлекал мальчугана. Он предпочитал военные игрыс деревенскими ребятами, нередко портя при этом огороды и рисовые поля. Акогда отец решил отдать его в буддийский храм, двенадцатилетний Хиёсибежал из дому. Три года бродил он по стране; был и дворником у самураев,и приказчиком у купцов, и продавцом в лавке. Однажды весеннею ночью онбеспечно улегся спать на мосту через речку Янаги, прикрывшись толькорогожей. Случилось так, что один из "свободных самураев"*, главарь шайки,Хачисака Гороку, проходя по мосту, наступил в темноте на мальчика.Вскочив, рассерженный Хиёси выхватил пику из рук Хачисаки и отчитал егоза неучтивость. Хачисаку позабавила смелость мальчишки, и Хиёси был взятв шайку. Там он встретил своего товарища детских игр Томаичи, мечтавшего,как и Хиёси, стать первым лицом в стране. Через полгода они ушли из шайкивместе и, расставаясь, условились встретиться не раньше, чем станутпервыми людьми Японии. Хиёси временно приютился в храме, где священникомбыл его дядя. ========================================================================= * Живя в глухих деревнях и наблюдая за войнами феодалов, "свободныесамураи" (попросту разбойники) оказывали иногда услуги одной из борющихсясторон, а после сражений - раздевали трупы и захватывали оружие.========================================================================= Оота Наганобу, князь этой области, был молод, храбр, талантлив,вспыльчив, но отходчив. Его чудачества и причуды сделали имя егоизвестным далеко за пределами области Овари. Однажды князь, после целогодня охоты, попал в тот храм, где нашёл приют Хиёси. Князь потребовал чаю.Мальчик налил чашку и поднес её высокому гостю. Князь выпил чашку залпоми потребовал вторую, оказавшуюся горячее и гуще первой, потом третью -ещё более густую и ароматную. "Это ты приготовил?" - спросил князь. "Так точно". - "А почему ты такточно похож на обезьянку?" - пошутил князь Оота. "Это обезьяна похожа наменя, ваше сиятельство", - ответил мальчик. Ответ понравился князю, иХиёси был взят к нему на службу конюшенным и блюстителем княжеской обуви.Никто не знал, когда понадобится чудаку князю лошадь и обувь для еговнезапных выездов, но Хиёси угадывал это каким-то чутьем. Обувь и лошадьвсегда были в порядке, и князю нравилось, что маленькая фигурка"обезьянки" всюду сопровождает его. В 1542 г. соседний князь Имакава Мотоёси с десятитысячным войскомвторгся в область Овари, стремясь пробиться к столице государства.Тревога охватила княжеский замок; не потерял спокойствия только сам князьОота. Даже вечером, когда пришла весть о захвате врагом главной крепости,князь продолжал развлекаться игрою на флейте и пляской. Но рано утром онбыл уже на ногах и, выйдя во двор замка, увидел Хиёси и готовую лошадь.Достигнув через два часа храма Айчи, он вознес молитвы богу Войны ибыстро собрал небольшое войско (около 500 человек). По деревенским тропинкам отряд бросился навстречу врагу и вечером,воспользовавшись долго собиравшейся грозой, молниеносно обрушился налагерь князя Имакава, беспечно отдыхавшего в долине. Имакава былобезглавлен, его войска обращены в бегство. В эту минуту появилась шайкаХачисаки с Хиёси во главе, пока князь Оота молился в храме Айчи, Хиёсиуспел поднять своих бывших друзей. Шайка напала на обоз неприятельскойставки и перерезала запасному отряду дорогу на помощь. Князь Оотанаградил всех членов шайки, и Хиёси был произведён в самураи и сделанкомандиром отряда из 25 человек. Отныне он принял имя Киносито-ТосичироИосихидэ, а солдатами в свой отряд он взял старинных товарищей своих игриз родной деревни. Всё возраставшими успехами, как на войне, так и в делах администрациии хозяйства, Иосихидэ был обязан своему усердию и уму. Обладая ловкостьюи юмором и хорошо изучив характер князя Оота, он пользовался егонеизменной любовью и с каждым годом поднимался по ступеням военных чинови придворных званий. Северным соседом князя Оота был сильный и богатый феодал князь Сайте,владевший областью Мино; границей между владениями обоих князей служилабольшая река Исо. В продолжение многих лет князь Оота пытался воздвигнутьна самом берегу реки сильную крепость, но это не удавалось ему, так каккаждый раз, едва строительные работы развертывались, северяне нападали напостройку и разрушали её до основания. Однажды князь Оота сказал в шуткусвоему любимцу: "А не хочешь ли, Обезьянка, стать начальником крепости?Займись этой постройкой!" - "С радостью", - ответил Иосихидэ совершенновсерьёз. И вот в одно хмурое майское утро северяне, к немалому своемуизумлению, увидали сквозь рассветный туман на другом берегу реки Исо, ещёвчера совершенно пустом, могучий замок. Его чёрные кровли и белые стеныгрозно возвышались над речною кручей, а золочёный гребёнь в форме рогов -заклятие от злых духов - венчал здание. Вооружённые фигуры часовыхразличались повсюду: граница охранялась и непонятным образом, за однуночь, была укреплена. Растерявшиеся северяне прекратили нападения. Иникому из них не пришлю в голову, что это лишь декорация из бамбука,досок, бумаги и рогожи, а по ту сторону декорации кипит работа. Солдаты,крестьяне окрестных деревень и их батраки с лихорадочною поспешностьюсооружали настоящий укреплённый замок; ни один солдат не был дажеоставлен на карауле, а те, кого принимали за пограничную стражу северяне,были всего только женщины с детьми в соответствующих нарядах. Черезнеделю замок был построен, декорация брошена в реку, а Иосихидэ назначенначальником новой крепости. С этого времени присвоив себе новую фамилиюМасиба, он, по примеру других японских полководцев, учредил своеобразноебоевое знамя: оно было украшено золочеными бутылочками из тыквы, по числуодержанных им побед. Каждая новая победа знаменовалась новой бутылочкой,а победы всё множились и множились, ибо И. умел привлекать к себе сердцасамураев и солдат, а ум его и хитрость подсказывали ему нововведения втактике и во всевозможных ухищрениях на поле боя. По мере того как князь Оота расширял свои владения и становилсямогущественнейшим феодалом в Центральной Японии, знамя И. начиналосгибаться под тяжестью золотых тыквочек. Наконец, в 1565 г. Оота вступилв столицу Киото, став фактическим повелителем большей части страны.Император принял его во дворце и пожаловал титулом Министра Правой руки,а И. был возведен в звание князя. Три года спустя, покоряя Западную Японию во главе двенадцатитысячнойармии, И. осадил сильно укреплённый замок Акамацу, построив плотину, припомощи которой вся окружающая местность была затоплена. Но в городеОсака, куда князь Оота вошёл со своим сыном-наследником, чтобы руководитькампанией, их обоих подстерегала гибель. Князь Такечи Хидемицу, надменныйаристократ, которого Оота не любил за педантизм и неловкость и наконецпоставил под начальство Обезьянки, поднял бунт и убил своего сюзеренавместе с его сыном. Иосихидэ получил эту страшную весть в своем лагереперед полузатопленным замком Акамацу. Стояла ночь полнолуния. Погружённыйв свои мысли, И. бродил по берегу образовавшегося озера. Таинственнаяплачущая мелодия бамбуковой дудочки зазвучала с башни осаждённого замка;казалось, что поёт луна. Но когда очарованный музыкой И. приблизился кзамку, вероломная пуля - "анега-сима" - просвистела около самого его уха. Утаив гибель князя Оота от своих войск, И. продолжал осаду. Через двадня начальник замка капитулировал и в лодке перед ставкою победителячестно совершил харакири. На помощь побеждённым приближались сильные войска другого князя, ноИ. немедленно послал к нему парламентера с сообщением о смерти князя Оотаи с требованием - от имени всего самурайства - перемирия для отданияпохоронных почестей покойному и для возмездия изменнику. Едва перемириебыло заключено, И. помчался в Осаку, приказывая всюду по пути заготовлятьводу и продовольствие для движущихся за ним войск. Проделав 100 ри (400км) в три дня, он достиг города и с быстротою духа приготовил всё, чтобыло необходимо для решительной битвы с изменником Хидемицу. Особенноезначение имели изобретённые им боевые повозки, предварявшие танки нашеговремени: то были ручные телеги, обшитые жестью, и с деревянными трубамидля фейерверка. Генеральное сражение произошло между Осакой и столицейКиото. Потрясённый быстротой действий И., обессиленный всеобщей к себененавистью и вдобавок обескураженный видом "танков", Хидемицу пал духом,обратился в бегство и по пути был убит крестьянами. Таким образом, из множества вассалов князя Оота только одинОбезьянка, находившийся в далеком походе, смело и энергично выполнил свойдолг мщения. Это выдвинуло его на первое место среди феодалов и это жевозбудило их зависть. Но, быстро и ловко организуя коалиции то противодного, то против другого, И. разбил и подчинил своих врагов одного заДругим. К 1578 г. И. стал, наконец, первым лицом в Японии, фактическисосредоточив в своих руках военную и гражданскую власть. Столетниемеждоусобия прекратились. Народ возвращался к труду. Но и первый человек в государстве должен был в эту эпоху, чтобыудержаться на достигнутой высоте, признать превосходство императора.Микадо сохранял власть номинально и озарял подлинных правителей блескомсвоего вечного ореола. Поэтому И. прежде всего воздвиг в загороднойместности роскошный дворец, названный Дзюраку ("коллекция наслаждений"),и пригласил туда микадо со всем его двором. Подобного шествия Япония невидала уже свыше двухсот лет. Великолепие процессии было таково, чтонарод, повергаясь ниц, рыдал от восторга и благоговения. Во дворцеДзюраку И. принес императору торжественную присягу, а во время пиршеств,продолжавшихся три дня, сам исполнил древнюю военную пляску. Растроганныймикадо пожаловал ему высший титул "регента - верховного министра" иславную старинную фамилию "Тачибано": так называется особый род миндаля,ароматного и дарующего долголетие. Разумеется, постройка дворца Дзюраку была только началом, за неюпоследовали: сооружение колоссального замка Осака, в котором принималиучастие все князья, и памятниками их соревнования доныне остаютсяогромные камни знакомых стен; сооружения большого канала Осака - Цуруга -через Центральную Японию; постройка знаменитого буддийского храма Дайбуцув городе Нара, причём у исполинского бронзового будды VIII в.,
помещённого в храм, была реставрирована голова, расплавившаяся от огня вэпоху междоусобий. Во время работ на горе Ооэ были обнаружены залежируды, при плавке которой получили белый нержавеющий металл (то былникель). Отлитые из него громадные колокола были розданы храмам во всехобластях Японии, и самый большой из них, диаметром 10 м, до сих порхранится в Киото. Не менее важно было покровительство, которое И. оказывал торговле,особенно внешней, построив большой торговый флот. А в области финансов онприбегнул к остроумному, хотя и несложному средству, поднявшему доходказначейства в несколько раз. Средство это заключалось в выпуске монетыогромной величины, в десять раз больше обыкновенного кабана; сто такихмонет помещались в специальный ящик, запечатанный печатью главногоказначея. Никто не мешал, таким образом, казне выпускать монету, полуювнутри, и, запечатывая её в тяжелый ящик, заставлять принимать её какполноценную. В молодости И. был лишён возможности учиться. "Подписать своё имя -вот грамота!" - говаривал он тогда. Тем больше достоинства видят японскиеисторики в том, что, будучи малограмотным, он оказывал покровительствонаукам и искусству. Он восстанавливал разрушенные памятники, собиралколлекции художественных изделий, а во дворце Дзюраку были учрежденыбиблиотека, музей, театр и художественные мастерские. Он охотно принималкатолических миссионеров, появившихся в то время в Японии, построил дляних церковь в столице, в 1590 г. отправил с ними в Европу четырехяпонских мальчиков для ознакомления с далёкой чужой культурой. Среди японской знати того времени распространялся своеобразный обычайчаепитий в утончённой обстановке, преимущественно в специальных изящныхбеседках, расположенных в саду или вообще в красивой местности. И.принялся ревностно изучать этикет этих чаепитий, этот обряд, доведённыйдо уровня настоящего искусства, - так называемый "садоо". Наставникомправителя был глубочайший знаток этих церемоний Кон-но Рисю. Однажды,когда И. хвалился перед учителем чистотою чайной беседки и хорошоподметённых дорожек, ибо считалось, что чистота - важнейший элемент"садоо", Рисю молча вышел в сад и потряс два-три деревца. Пурпуровые ибледно-розовые осенние листья осыпали газон. И внезапно И. стало ясно, вчём заключается подлинное "садоо". Между тем многие богачи, видя, чем увлечен верховный министр, началиприобретать драгоценную утварь, роскошную посуду и отягощать утончённопростой обычай показною пышностью. И вот И. пригласил однажды несколькихзнакомых людей на чаепитие в небольшой буддийский храм. Храм этот былиздавна известен необыкновенно красивой расцветкою осенней листвыдеревьев около здания и живописным рельефом окружающей местности. И.встретил гостей на крыльце храма, одетый в скромное платье простогостарика, с колпачком на голове. Он провёл их внутрь здания, раздвинулокна в сторону горы Такао, одни склоны которой предсталиогненно-красными, другие - янтарно-жёлтыми, и приготовил чай. К чаю былиподаны лишь кое-какие сласти. Не дождавшись ничего другого, гостиневольно выдали своё недоумение и разочарование. И только Рисю, великийзнаток "садоо", испытал глубокое удовлетворение, убедившись, что И.вполне проникся чистой и изящной мудростью этого искусства. Онвоскликнул: "Вот это - истинный дух "садоо"! В это время широкою известностью в Японии пользовался неуловимыйразбойник Нисикава Рокуэмон. Он никого не убивал, грабил только богачей иказну, а награбленное раздавал бедным. Наконец этот Нисикава осмелел дотого, что наклеил на ворота дворца Дзюраку открытое письмо к И., требуякрупного пожертвования в пользу бедных. Несколько дней спустя телохранители И., уснувшие глубокой ночью в егопокоях, внезапно были разбужены звонкой игрою музыкальной шкатулки. Этадрагоценная шкатулка была подарена хозяину иезуитскими миссионерами; нопочему она заиграла сама ни с того ни с сего тёмной ночью? Музыкаудалялась. Бросившись вдогонку, телохранители заметили человеческуюфигуру, пытавшуюся спастись бегством. Вор оказался знаменитым Нисикавой.Незнакомый с назначением музыкальной шкатулки и прельстившийся лишь еёвидом, он в первый раз в жизни попал впросак. Допрашивать задержанногорешил сам И. - Ты забыл меня, Хиёси! - молвил разбойник. - Мы были товарищами: я -Томаичи, и сегодня - то самое свидание, о котором мы условились когда-то,ты стал первым лицом света, а я - тьмы! Ты - представитель знати, я -друг народа. Но своей славе ты принес горы жертв, а я никогда не проливалкрови. - В твоих словах - доля правды, - сказал И., - но в Японии теперьтебе уже нет места. Ступай в новый мир! - И он выслал Нисикаву с женою исыном на остров Тайвань, в то же время открыв беднейшей части народаказённые склады продовольствия. В дни своей молодости И. любил сестру своего сюзерена князя Оота, но,сознавая подчинённость своего положения, он это чувство подавил в душе.Позднее он женился на дочери своего товарища по военной службе и былдобрым мужем, хотя жена не принесла ему ни одного ребёнка. Но когда онузнал, что одна из дочерей-сироток некогда обожаемой им сестры князя Оотастала блестящей красавицей, сердце его задрожало, как у двадцатилетнегоюноши. Призвав на помощь всю свою хитрость, опытность и настойчивость, онпреодолел все препятствия, и молодая красавица стала его второй женой.Когда же она родила ему сына, он почёл себя счастливейшим человеком насвете. Теперь, когда в стране всё стало спокойно, И. начинал подумывать овосстановлении славы японского оружия. Страна Кимос, расположенная нанедалеком от Японии полуострове, издавна была связана с неюдружественными сношениями. Эти сношения оборвались вследствие длительныхяпонских междоусобиц. В 1591 г. И. отправил в государство Кимоспосольство с предложением восстановить старую дружбу. Но государствоКимос уже подпало под влияние сильной северной державы Шаор; король ЕрСин ответил японскому послу отказом и притом в столь оскорбительнойформе, что И. почёл за лучшее направить в страну Кимос экспедиционныйкорпус. Кимосские войска, в дружном взаимодействии с шаорскимиволонтерами, вели оборонительные бои, заставляя противника нести огромныепотери в живой силе и технике, будучи, однако, не в силах бороться противизобретённых И. танков. Уже один вид этих тележек, тарахтящих по полю,сверкающих на солнце своей жестяной обшивкой и то и дело запускающихфейерверк, повергал кимосские войска в панику. С помощью танков 1-ясамурайская армия заняла город Хено-Янт, а 2-я армия через Санш-Сонвступила в Южную часть Шаор, где захватила в плен двух кимосских принцесс- Синей и Сики. На море флот И. потопил флот противника около островаЖеджело, где, говорят, на его стороне сражались также корабли изгнанникаНисикавы Рокуэмона. Король Ер Син просил о мире. Переговоры начались вгороде Сойке, в атмосфере взаимного понимания. Но когда делегатыпротивной стороны предложили И. окончательный текст мирного договора,оказалось, что в этом документе нашли место совершенно абсурдныеформулировки. Там значилось, например, что мира будто бы просил некимосский король, а И., за что ему присваивался, вопреки здравому смыслу,титул "японского короля" и жаловался орден "Любителей безмятежной тишиныи неомрачаемого спокойствия". Взбешённый И. разорвал текст договора,выгнал делегацию и возобновил военные действия, но внезапно заболел и в1597 г. скончался. Экспедиционная армия пала духом и эвакуировалась народину в следующем году. В эпическом произведении "Тайкоо ки" повествуется о смерти И.следующее. Когда постройка большого замка Осака была почти закончена,солнце уже закатывалось, но, глядя на своё грандиозное сооружение, И.почувствовал, что на свете нет ничего для него невозможного. "Завоеванияи совершенствование природы, - возгласил он, - являются деломначальствующих лиц. В этом отныне мой долг перед народом. Остановись,солнышко, помоги!" И золотым вечером он подозвал великое светило.Совершилось чудо, солнце вернулось в зенит, и постройка была закончена втот же день. Но за эту непочтительность по отношению к солнцу И. былнаказан убийственной горячкой. Его комнату наполнил нестерпимый жар;медицинский персонал героически выполнял свой долг в одних набедренныхповязках; а когда И. опустили в холодную ванну, вода странно забулькала,оказалось, что она уже кипит. Впрочем, эти факты недостаточно всесторонне ещё изучены нашимиисториками. После смерти И. капризный характер его высокомерной вдовы и своеволияеё фаворитов оттолкнули от сироты-наследника верных князей и полководцев.Их постепенно перетянул на свою сторону осторожный, терпеливый и умныйстарик князь Токигава. В 1602 г., после ряда военных столкновений, палзамок Осака, и вся династия Тачибана погибла. Власть перешла к родуТокигава, сумевшему удержать её свыше двух с половиной веков. Умберти Бенито 1888 - 1932 Итальянский зодчий, создатель первых архитектурных сооружений в стиле "гимнастико" Молодые годы Бенито Умберти, позднее заставившего так много говоритьо себе архитектурные круги Европы, не ознаменовались никакими выдающимисятворческими достижениями. Специализировавшийся на проектировании частных загородных вилл дляпредставителей деловых кругов Италии, архитектор проявил себя какубеждённый последователь школы Корбюзье. Художественное оправдание своимсооружениям, расположенным в загородной местности, он стремился найти нев гармонии между ними и пейзажем, а, напротив, в максимально резкомпротивопоставлении их силуэтов, соотношении их масс, их архитектурныхэлементов, их облицовки и расцветки окружающей природе. Эстетическая мода 20-х гг. нашего столетия всецело определила собоютворческую манеру Умберти; теперь, по прошествии нескольких десятилетий,эти фешенебельные виллы в Палермо, на Кипре, в окрестностях Неаполя, наРивьере производят странное и подавляющее впечатление сухостью своихлиний, резкой подчёркнутостыо урбанистического начала, мертвенно-мрачнымцветом своих стен, - всем тем, что в двадцатых годах воспринималось каквысшее проявление вкуса, культурности и ума. С каким-то угрюмым вызовомвыделяясь на фоне неба, многокрасочной земной поверхности иослепительного моря Италии, эти здания кажутся нашей эпохе порождениямиабстрагирующей кабинетной мысли, потерявшей связь с жизнью и вкус к ней.Нам странно, что в то недавнее время обитание в этих мёртворожденныхсочетаниях голых геометрических форм могло представляться высшей ступеньюблагополучия. Постройка подобных вилл для богатых заказчиков привела к тому, что вруках архитектора вскоре оказалось значительное состояние. Неразработанность биографических материалов и отсутствиесколько-нибудь обстоятельной монографии, посвящённой У., мешают намуяснить, какими путями и под влиянием каких жизненных явлений мысль этогохудожника пришла к парадоксальным выводам, определившим второй, последнийпериод его деятельности. Однако некоторые указания мы можем почерпнуть вего собственной книге "Жилище как орудие физического воспитания" -единственной теоретической работе, оставленной им потомству. Во введениик своему труду автор, между прочим, говорит следующее: "Обстоятельствамоей жизни и работы способствовали тому, что при выполнении заказов длянаиболее состоятельных представителей нашего общества я имел возможностьвсесторонне ознакомиться с укладом жизни, с будничным бытом этого круга,с характером времяпрепровождения, привычками и наклонностями, в немгосподствующими. Я не хочу делать мрачных прогнозов. Ещё менее стремлюсья очернить или принизить уровень умственного развития и эстетическойутонченности людей этого блистательного мира. Именно горячее желаниеудержать этот общественный слой от движения по нисходящей, оградить егоот ужасов деградации, способствовать его физическому и волевомуоздоровлению стало руководящим началом моей профессиональнойдеятельности". Это откровенное признание человека, сознательно отдающего свой талантна службу магнатам крупной собственности и с каким-то, сказали бы мы,наивным цинизмом полагающего смысл своей жизни в работе на пользу узкогокруга баловней судьбы, достаточно характерно само по себе. Но что же,собственно, предлагает У. для спасения капиталистической верхушки от"ужасов деградации" Какую панацею измыслил этот изолированный от своегонарода эстет, этот поборник привилегированной касты? Исходный тезис У. заключается в мысли, будто бы жилой комплекс долженбыть не просто местом повседневного пребывания человека, но именно в силутого, что он является жизненной средой людей в продолжение большей частисуток, он призван максимально способствовать физической и нервной закалкесвоих обитателей. Если до сих пор усилия строителей направлялись насоздание в жилом доме максимума комфорта, то отныне эти усилия следуетнаправлять на почти противоположную цель: сконструировать жилище такимобразом, чтобы каждый шаг, каждое движение обитателя наталкивались бы нафизическое препятствие. Именно преодоление этих препятствий должно было,по мысли У., стимулировать всестороннее развитие мускулатуры, повышениежизненного тонуса, закалку нервной системы, укрепление воли. Всё зданиепонималось как своеобразный физкультурный комплекс, как сильное средствопробудить в изнеженном буржуа вкус к жизни и бесстрашие передпрепятствиями. Такова глубоко реакционная сущность теории У. Хорошо известно, как часто в эпоху упадка господствующего классареакционные течения в искусстве облекаются в мнимо-революционную форму.Эта закономерность блистательно подтверждается и на примере теории У.,или, как он называет её, "стиле гимнастико". Сверхфутуристическийинтерьер, ультралевое понимание и использование пространства, превращениедома в комбинат самых рискованных аттракционов, а всей жизни хозяев ислуг - в непрерывную цепь замысловатых трюков - таков рецепт,предлагаемый У. для того, чтобы повернуть вспять колесосоциально-исторических процессов. Понимая, что вряд ли он сыщет в Италии охотников пустить на ветерсвоё состояние ради осуществления подобного плана, У. решается построитьв стиле "гимнастико" виллу для самого себя. Затраты его не смущают.Покупается участок в самом фешенебельном районе Капри. Зданиеприподнимается над землёй и опирается на четыре наклонно стоящие фермы,напоминая своим экстерьером гимнастического коня. Этот несуразный силуэтделается господствующим над одним из чудеснейших уголков Италии. Ноглавное заключается в интерьере здания. Этот интерьер, жизнь архитекторав необычайной обстановке и вскоре затем его смерть попадают на некотороевремя в центр внимания итальянской общественности. Поднимается бурянасмешек, рождаются анекдоты, возникают целые легенды о хозяине виллыГимнастико и о его приключениях внутри собственного обиталища. Каково жеустройство этого обиталища в действительности? Первый шаг посетителя, едва переступившего порог виллы, предупреждаетего, что здесь следует быть настороже; панели, составляющие пол, начинаютвдруг выскальзывать из-под его ног, двигаясь взад и вперёд, подобно тому,как это практикуется в низкопробных аттракционах Луна-парков. Ступенилестницы приходят в движение, едва нога человека опускается на первую изних. Они ёрзают справа налево и слева направо, в то время как перилапредательски ныряют вниз, как только вы пытаетесь сохранить равновесиепри их помощи. Понимание пола как ровной поверхности для спокойной ходьбыобъявляется устаревшим: взамен него создаётся бесформенное нагромождениеглыб разной величины, преодоление которых должно повседневно укреплятьмускулатуру икр, бёдер и поясницы. Дверь, которую вы слегка толкаетевперёд, с неестественной быстротой устремляется в противоположномнаправлении, грозя расшибить вам лицо: это должно способствовать развитиювашего самообладания и находчивости. Когда вы заносите ногу, чтобыперешагнуть несуразно высокий порог при входе в гостиную, этот порогвнезапно проваливается, и вместо него перед вами оказывается зияющаяпустота, причём сверху молниеносно спускаются гимнастические кольца:уцепившись за них, вы можете, наконец, лопасть в помещение для приёмагостей, кстати поупражняв мышцы ваших рук, плеч и лопаток. Но вот опасноепутешествие кажется оконченным: выбившись из сил, вы пробрались вгостиную и опускаетесь в низкое комфортабельное кресло. Но едва пружиныкресла подаются под вашей тяжестью, как мощная струя леденящего ветраохватывает ваше разгорячённое тело: этим способом ваш организм долженприучаться к резким сменам температуры. Наиболее экстравагантный номер был, однако, припасён хозяином дляподступов к его собственному кабинету. По мысли архитектора, посетитель,измученный всеми мытарствами виллы Гимнастико, должен был тем глубжепрочувствовать сладость заслуженного отдыха в хозяйском кабинете. Этакомната отвечала всем современным требованиям самого изысканногокомфорта. Но вход в неё имелся лишь один, и гость, не решившийсяпреодолеть этих последних испытаний, принуждаем был возвратиться кисходной точке своего путешествия, не получив даже насущно необходимойпередышки. Кабинету предшествовал довольно обширный зал, около семиметров высотою, во всю свою ширину украшенный глубоким водоемом. Вход,или, вернее, влаз, в кабинет виднелся в противоположной стене, на высотечетырех метров над водой. Это было отверстие без двери, с небольшою,лишённою перил площадкой перед ним. Для того чтобы достигнуть этойплощадки, следовало воспользоваться подобием пожарной лестницы,поднимающейся к потолку сразу же подле двери, через которую вы вошли в
зал, загибающейся под прямым углом над водоемом, проходящей горизонтальнопод самым потолком и спускающейся затем к воздушной площадке перед
отверстием кабинета. Таким образом, посетителю предлагалось совершить
часть путешествия повисая на руках и перебирая ими металлические
перекладины, в то время как тело его качалось в воздухе без всякой опоры.При этом его должна была утешать мысль, что в случае падения несчастье
ограничится простым купаньем в холодной воде.Естественно, что не только постройка, но и обслуживание подобного
жилища требовало огромных затрат. Известны колоссальные, прямо-таки
баснословные оклады, которыми У. привлекал к себе тех, кто составил штат
его прислуги. Известно также, что ему не удалось найти человека,
согласного обслуживать его кабинет; поддержание порядка в этом
таинственном покое осталось неприятной, хотя, быть может, и оправданной вкачестве наказания обязанностью хозяина.Нас не должно удивлять, однако, что в Италии нашлись пресыщенные,
жаждущие острых ощущений бездельники, усмотревшие в выдумках У. новый
способ щекотанья нервов и насыщения жизни призрачным содержанием. Не
говоря о Габриэле Д'Аннунцио, со свойственной ему страстностью
выступившем на защиту "стиля гимнастико", и генерале Иниго ди Виченца, нерешившимся, правда, лично посетить виллу Умберти, но выражавшим
сочувствие его идеям, приходится упомянуть о графе Чиано, который часть
одной из своих вилл оборудовал согласно указаниям У.Но более широкого признания своих идей архитектору не суждено было
дождаться: в ноябре 1932 г., преодолевая препятствие по пути в свой
кабинет, он сорвался с потолка и, падая в водоем, ударился затылком о ту
самую воздушную площадку, которая сулила отдых всякому, решившемуся
преодолеть сюрпризы виллы Гимнастико до конца. Филиппов Михаил Никанорович 1798 - 1914 Писатель, поэт, драматургМихаил Никанорович Филиппов родился в г. Тамбове в семье мелкого
чиновника. Девятнадцатилетним юношей он поступил в канцелярию губернскогоправления, где и служил непрерывно в продолжение пятидесяти лет,
понемногу повышаясь в чинах.В 1859 г. он вышел в отставку в чине коллежского асессора. Всю свою
долгую жизнь Ф. безвыездно провел в родном Тамбове.Художественной литературой Ф. увлёкся ещё в молодых годах. Весь свой
долгий век он с поразительной методичностью и упорством, отличавшими все
его действия, посвящал литературной работе от двух до трех часов
ежедневно; воскресенья же и праздники отдавались чтению литературных
новинок, неизменно действовавших на восприимчивую натуру Ф. как стимул к
собственному, более или менее оригинальному творчеству. К дальнейшей
судьбе своих опусов Ф. относился с тем бескорыстным идеализмом, который -увы! - так редко встречается в нашем столетии; вследствие этого
обстоятельства число литературных произведений Ф., увидевших свет, не
превышает, к сожалению, 85 томов; остальная часть его художественного
наследия, превышающая указанную цифру по крайней мере в 2,5 раза, до сих
пор остаётся ненапечатанною.Первым серьёзным опытом нашего труженика слова следует считать
романтическую повесть "Прасковья - стрелецкая дочь", появившуюся в
"Тамбовских губернских ведомостях" в 1820 г. За нею последовали робкие попытки овладеть стихотворной формой: поэмы"Еруслан" и "Неонила", "Евгений Мологин", "Бронзовый пешеход", не
помешавшие, однако, плодотворности также и прозаических занятий Ф.
Результатом этих последних явились романы "Майорский сынок" и "Живые
сердца". К этому же периоду относятся и первые опыты Ф. в области
стихотворной драмы: "Щедрый герцог", "Мраморный пришлец", "Попойка во
время холеры" и "Счастье от глупости".Не смущаясь молчанием критики, Ф. упорно продолжает свою работу,
согласно завету Пушкина "всех лучше оценить сумеешь ты свой труд".
Отказываясь от каких-либо иных развлечений, он уделяет этой работе все
вечера после службы. Ни женитьба, ни постепенный прирост семьи не меняют
ничего в этом поистине железном расписании времени. Поэтому нас вряд ли
сможет удивить тот факт, что с 1840 по 1880 г. Ф. было закончено не менее52 романов. Назовем некоторые из них, чтобы убедиться, насколько живо,
быстро и горячо отзывался Ф. на все сколько-нибудь значительные явления
современной ему отечественной литературы: "Кто прав?", "Что думать?",
"Шарабан", "Вторая любовь", "Потом", "Матери и внуки", "Пар", "Корвет
Церера", "Обрезов", "Откос", "Необыкновенная география", "Обиженные и
ущемлённые", "Подвиг и награда", "Умный человек", "Село Карамазово",
"Матрац", поэмы: "Русские мужчины", "Кому в Тамбове умирать нехорошо" и
многие другие.Пользуясь после выхода в отставку неограниченным досугом и не
отвлекаемый никакими другими интересами, Ф. в последние 45 лет своей
жизни развил совершенно необычайную энергию, закончив, по свидетельству
его правнуков, свыше 150 романов и несколько сот повестей и рассказов. Нипреклонный возраст, ни замкнутый образ жизни не мешали ему каждый раз,
как только в его поле зрения попадало новое произведение литературы,
откликаться на него, предлагая читателю - или, по крайней мере, своей
семье - новый оригинальный вариант затронутой темы. От эпохи Карамзина допервых выступлений русских футуристов трудно было бы указать какое-нибудьлитературное течение или какой-нибудь серьёзный вопрос, волновавший наше
общество, не получившие своего отражения в творчестве Ф., которое
сделалось настоящим зеркалом русской культурной жизни на протяжении
целого столетия. Это блестяще подтверждается перечнем заглавий крупнейшихпроизведений Ф., увидевших свет с 1880 по 1914 г: "Обычаи Разболтаева
переулка", "Бессилие света", "Семена невежества", "Понедельник",
"Отваловские медяки", "Глухой актер", "Три кузины", "Тетя Паша", "Старик
Игдразиль", "Повесть о восьми утопленниках", "Лиловый плач", "Крупный
черт", "Незнакомец", "Резеда и минус", "Туча в манто". Свидетель и посильный участник золотого века русской литературы, лишьнескольких лет не дотянувший до столетнего юбилея своей деятельности, Ф.
являет собою незабываемый образец самоотверженного труженика на этом
благородном поприще. Невольник вдохновенья, он всю жизнь торопился
обогащать родную литературу сокровищами своего духа, не успевая
заботиться об ювелирной отделке романов и поэм, как бы чувствуя всегда,
что беспощадная смерть вот-вот оборвет его творческий подвиг на
полуслове. И когда мы представляем себе, как 116-летний старец, испуская
последний вздох над попыткою дать собственный вариант на тему "Ананасы в
шампанском", прошептал трогательную в своей простоте и скромности фразу -"и моя капля мёду есть в улье!.." - мы испытываем то самое волнение,
которое заставляет обнажать голову перед наиболее возвышенными явлениями
жизни. Хрипунов* Осипко Давыдов 1550 - 1612 Деятель опричниныОсипко Давыдов сын Хрипунов родился 3 февраля 1550 г. в стольном
граде Москве.=========================================================================* Рассказ написал не Даниил Андреев, а Даниил Альшиц (авторство было
приписано Андрееву ошибочно из-за совпадения инициалов).=========================================================================В ночь рождения его мать Секлетея вышла из избы на двор (источники
дружно молчат о цели её выхода, и в исторической литературе есть
несколько мнений об этом).Подняв глаза к небу, она увидела знамение: огненный хвост в виде
помела разметал освещённые облака и одно из них приняло форму собачьей
головы, оскалившейся на Секлетею. Перепуганная женщина как была, так и
опрокинулась на спину и с криками: "Ой, смерть моя пришла!" - родила
сына.Когда была основана опричнина, Осипке Хрипунову было 14 лет. Увидав
опричную эмблему, Секлетея вспомнила своё видение и рассказала об этом
соседям. Всей улицей решили немедля вести Осипка к царю, рассказать ему ознамении и просить зачислить Осипка в опричное войско.Царь, услышав от родителей Осипка рассказ о его рождении,
распорядился его принять в опричнину. На первых порах он продвигался по
службе слабо. В знаменитом списке опричников, недавно опубликованном, мы
видим его имя в разряде "Ниже всех статей" с окладом "3 рубли на год".
Слава его пришла неожиданно.На большом царском пиру в 1574 г. боярина князя Суглинского усадили
далеко от царя, в конце стола. Не сказав сначала ни слова поперек, бояринизрядно выпил мальвазии и других хмельных напитков, после чего в нем
неожиданно взыграло припрятанное было местническое чувство. Ударив
кулаком по блюду с жареным лебедем и обратив на себя всеобщее внимание,
князь Суглинский возопил, что не желает сидеть ниже таких-то и таких-то,
привел наизусть родословные всех сидевших выше его и возвел хулу на их
отцов и матерей. Особо поносными словами он очернил мать князя Юрия
Ростовского меньшого, утверждая, что сам имел честь лишить её чести ещё
до того, как она вышла замуж за отца князя Юрия, и что сидеть ниже сына
такой бесчестной матери он не желает. Услышав это, царь, бывший в этот день в весёлом настроении, сказал:- Ну что ж, князь Иван, твоя правда, иди садись возле меня, - и
указал на свободное место справа от себя.Счастливый боярин, подобрав полы, быстро перебежал в голову стола и
торжественно, с маху воссел на почётное место. Однако тут же он вскочил
со страшным воплем. Из скамьи торчала стальная игла.- Что, князь, - сказал царь с кроткой улыбкой, когда умолк за столом
хохот, - выходит, не в месте дело. Недолго ты усидел. Поди-ка сядь, где
сидел, да помалкивай, не то я тебя ещё и не так усажу! Вдруг на всю палату раздался звонкий молодой голос: - Батюшка царь, Иван Васильевич, вели слово молвить! Это крикнул Осипко сын Хрипунов, стоявший у нижнего конца стола. - Ну, молви, - сказал царь.- Позволь мне, государь, на то место всесть. Может, там, где боярину
по царскому указу сидети невместно, верному твоему опричнику в самый раз
будет?!- Садись, - сказал царь, и все замерли. Бодрым шагом прошёл Осипко к
пустому месту, перебрался за скамью и, перекрестившись, с размаху сел...
Звучно ударился он об лавку... кто-то громко охнул... Князь Суглинский
подскочил на своем дальнем месте... А Осипко, даже ничуть не
поморщившись, схватил чашу и сказал: - Дозволь, великий государь, сидя на сей игле, не вставая, выпить этучашу за долгие твои лета, доброе здравие и за победу над врагами
чужеземными и внутренними.- Пей, верный мой холоп Осипко Хрипунов, - отвечал царь. - А за
геройство твоё, да за то, что посрамил боярскую спесь, будет тебе от менятаковое жалованье: перво-наперво дарю тебе парчовые штаны со своего
царского плеча. Да, кроме того, жалую тебя "вичём", чтобы прозывался ты
отныне Осип Давыдович сын Хрипунов. А поверх того дозволяю от сего дня
тебе и всему роду твоему за царским столом не вставая, а прямо сидючи за
наше царское здравие чашу выпивати.Все гости зашумели одобрительно, а Осип Давыдович расплакался от
великого такого счастья. Так и сидел он на игле до конца пира. С тех пор он и потомки его сидели не вставая на царских пирах.Как установил основоположник сравнительного литературоведения проф.
Киселевский, о подвиге Осипка Хрипунова было сложено несколько былин и
народных песен, сюжет которых перекочевал в мировую литературу и нашёл
своё отражение в известной книге М. Твена "Принц и нищий", где право
сидеть на королевских приемах завоевал герой книги - дворянин Гендон.Нет необходимости говорить, что с того достославного часа карьера
Осипка Хрипунова была обеспечена.Он прожил долгую жизнь и сделал немало великих дел. Его слава
несколько померкла при благочестивом царе Федоре, но вновь возродилась
при Борисе Годунове. Царь Борис относился к нему дружелюбно, хотя в своё время и досадовална то, что на том пиру Осипко обошёл его и раньше успел сесть на иглу,
хотя та же мысль почти одновременно пришла в голову и ему. Наблюдательныйцарь Иван заметил тогда досаду Годунова и на другой день сказал ему: - Не тужи, Борис, что опоздал вчера на иглу сесть. Каждый служит тем,чем может. Тебе для исправления нашей царской службы и головы столь
довольно, что незачем на сие другие свои достоинства употреблять...Самозванец, подвергший осмеянию и поруганию многое из священной
московской старины, решил подшутить и над старым Осилком Давидовичем.Однажды на пиру он пригласил его сесть на знаменитое место, куда
снова была воткнута стальная игла. Повторив свой геройский подвиг, старыйслуга царя Ивана Васильевича сказал резким голосом:- Не дурно бы и тебе, государь, в царское своё место спицу
приспособить, да и на неё и всаживаться, а то не ровен час... да
свалишься с царского места...Лже-Димитрий, будучи нраву легкомысленного и отчасти весёлого, не
рассердился на эту дерзость и сказал:- Хорош твой совет, Осипко, да боюсь, в случае чего и спица не
поможет.Как известно, эти слова оказались пророческими. По мнению известного
исследователя политических движений того времени И. Смерднова, этим
ответом самозванец сильно подорвал свой авторитет, чем способствовал
скорому успеху заговора Шуйских.Осип Давидович Хрипунов погиб геройской смертью в 1612 г. в
знаменитый августовский день, когда под Москвой было разгромлено войско
гетмана Ходасевича, явившегося спасать поляков, осаждённых в Кремле.
Лежавший на земле раненый польский жолнёр ударил копьём нашего старого
воина. Направленное снизу вверх копье вонзилось Осипу Давидовичу
Хрипунову именно туда, куда уже дважды вонзалась игла. Вскоре отважный
старый опричник умер от потери крови.Потомки его - князья Хрипуновы-Иголкины играли заметную роль в
дальнейшей придворной истории. Эриксен Эрик (Сигурд Мйольнир) 1865 - 1910 Норвежский поэт, писатель и критикДух сурового благочестия и патриархальности, господствовавший в
скромной семье пастора глухого местечка Хаммерталь на севере Норвегии,
где родился будущий глава литературной школы Нео-Эддизма, не
препятствовал, однако, повышенному интересу к отечественной старине и, в
частности, к поэтическим памятникам дохристианского периода.Восприняв от отца и старшего брата горячую любовь к этим ранним
творениям народного духа, Эриксен вместе с тем закончил период своего
домашнего и школьного воспитания с затаённым чувством жгучей ненависти к
ригоризму и к мещанской морали норвежского захолустья. В 1883 г. он
поступил в университет в г. Осло (тогда - Христиания), философский
факультет которого и окончил пять лет спустя. Общение с представителями
студенческой и литературной общественности способствует окончательному
определению Э. своих идейных позиций. Непримиримый враг христианских
основ европейской цивилизации, молодой поэт как бы призывает
благословение языческих божеств древности на свой литературный дебют,
отказавшись от скромного имени и от фамилии, унаследованных от отца, и
выступая под воинственным псевдонимом Сигурд Мйольнир*. Романтическим
индивидуализмом веет и от сборника его юношеских стихов, вышедшего под
многозначительным заглавием "Наггльфар"**.========================================================================= * Мйольнир - молот бога Тора.** Наггльфар - согласно древней северо-германской мифологии название
корабля, построенного из ногтей мертвецов, который должен появиться передконцом мира (см. "Эдда", часть 1).=========================================================================Здесь Э. подвергает одинаково суровому бичеванию как
монашеско-аскетический, так и литературный идеал благочестивой, твёрдой всвоих моральных устоях семьи. "О, громыхающие духи великих викингов! -
восклицает поэт. - Обуреваемый гневом последний скальд скликает вас
против ваших потомков, променявших бури океана и штормы духа на участь
троллей. Зарыдайте - и скалы Хаммерталя треснут снизу доверху; захотите -и университет Осло взлетит на воздух со всеми грудами своей учёности..."Увлечённый образами эддической поэзии, Э. выдвигает новый идеал:
совмещение в одной личности всего зла и всего добра, доступных человеку.
Этому идеальному образу он присваивает наименование "человека двойного
размаха". В философии этой сказывается, конечно, современник Фр. Ницше:
легко угадываются в ней и отголоски поэзии французских символистов, в
особенности Ш. Бодлера и Жерар де Нерваля, придающие утончённое изяществои смысловую многоплановость стихийно космическим образам германской
мифологии. "Наггльфар" стяжал признание молодежи, выдвинул юного автора в первыеряды норвежских поэтов. Вместе с тем вызывающий тон этой оригинальной
музы, местами, пожалуй, даже выходящий за пределы
литературно-допустимого, вызвал взрыв негодования в правых и умеренных
кругах норвежской общественности. В жизни самого Э. его первая книга
получила значение рубежа, навсегда отъединившего его от родной семьи и
прежних друзей. В продолжение 10 лет Э. живет в Осло, добывая средства к
жизни случайным литературным трудом и изучая древнегерманские тексты в
столичных книгохранилищах. Плодом этих вдохновенных занятий является
филологическое исследование "Руны как рудимент древнейшего
индогерманского алфавита", а также работа, не вполне отвечающая
требованиям современной науки, слишком, быть может, строгим:
"Исторические факты взаимопроникновения мифов, засвидетельствованные
норвежскими и исландскими авторами VIII - XI столетий". Характер этой
работы указывает на то новое направление, которое приобрели интересы Э.;
попытка осмысления северогерманской мифологии под углом зрения оккультных
теорий сказывается и в его романе "Самоубийство бога", опубликованном в
1897 г., выдержавшем за два года восемь изданий и переведённом на
большинство европейских языков. Герой романа, молодой ученый-лингвист,
приоткрыв покров символов, драпирующих оккультную глубину Эдды, решает
строить свою жизнь согласно рецептам древних тайновидцев, в основных
чертах совпадающих, как и можно было ожидать, с идеалом "человека
двойного размаха". К сожалению, в этом романе нельзя не усмотреть гораздо
больше автобиографических подробностей, чем можно было бы желать в
интересах самого Э. Недостаточность документальных материалов, до сих пор
опубликованных, не позволяет нам с уверенностью утверждать, что
предосудительные, а порою даже вопиющие деяния героя романа точно
отражают те или иные стадии развития самого автора. Однако цепь
прискорбных происшествий, омрачивших биографию последнего скальда,
доказывает с неопровержимостью, что о полном разграничении творчества и
жизни писателя в данном случае не может быть и речи. Без труда
прослеживаются в романе Э. также следы его двухлетнего (1895 - 1897)
пребывания в Париже, где он предавался философическому изучению
сексуальных причуд богемы и подонков "нового Вавилона". Критика обратила
внимание также на реминисценцию идей Гюисманса, с одной стороны,
Достоевского - с другой, обозначившуюся в романе "Самоубийство бога".
Сборник лирики "Я хочу", вышедший в 1901 г., не внес существенно
новых черт в картину миросозерцания Э. Но в том же году мятежный борец за
неограниченную свободу человеческого духа был привлечен к суду по
обвинению в участии в чёрных мессах.
Судебное разбирательство не сумело внести должной ясности в
противоречивые показания свидетелей этих утончённых забав нашего времени:
Э. был оправдан, несмотря на негодующие голоса прессы, превратившиеся под
конец в настоящий вопль. Этот вопль перерос в бурю, когда год спустя Э.
подарил своих соотечественников новым романом "Выше безумия", где
свойственное ему устремление к совмещению взаимоисключающих состояний
выразилось в пропаганде оригинальной идеи совмещения в одной,
всеобъемлющей личности острого душевного заболевания с полным душевным
здоровьем. Реакция общественности на это смелое произведение пошатнула
хрупкую нервную организацию автора; он погрузился в состояние глубокой
прострации, под конец сумев, однако, почерпнуть новые жизненные стимулы
даже в стенах психиатрической лечебницы. Самоотверженная любовь скромной
больничной няни в отделении для буйных открыла перед ним путь к
восстановлению душевного равновесия. Материальное положение его,
упрочившееся благодаря успеху обоих романов, позволило Э. отказаться от
литературной деятельности и уединиться с горячо любившей его женою в
местечко Хаконфьорд на юге Норвегии.
Незаконченный роман "Вот корень жизни!", опубликованный уже после
смерти Э., показывает, что перед исстрадавшимся странником по высотам и
глубинам собственного "я" открывались новые жизненные перспективы в тихом
счастье у семейного очага... Но рок судил иное: трагическая случайность
оборвала жизнь Э. в самом начале этого многообещающего этапа. В марте
1910 г. глашатай новых понятий добра и зла погиб в собственной спальне -
больше того, в собственной постели, - когда, переворачиваясь в темноте с
одного бока на другой, ударился случайно головою об угол ночного столика.
Ящеркин
Евгений Лукич
1864 - 1899
Известный педагог, автор системы "сознательного инфантилизма"
Евгений Лукич Ящеркин родился в г. Арзамасе Нижегородской губ. в
семье мещанина, имевшего соляной лабаз на городском рынке. По окончании
городского училища Я. благодаря выдающимся способностям удалось успешно
выдержать вступительный экзамен в Рязанский учительский институт, который
он и окончил в 1885 г.
Педагогическая деятельность Я., сперва протекавшая в русле русской
педагогической традиции, началась на должности учителя словесности и
географии в Трубчевской мужской гимназии (г. Трубчевск, Орловской губ.).
Ни в образе жизни, ни в воспитательных методах Я. ничто ещё не давало
оснований усмотреть в молодом учителе будущего теоретика и практика одной
из оригинальнейших педагогических доктрин. Скудость биографических данных
не позволяет нам установить, под воздействием каких именно философских и
научных теорий складывалось его своеобразное credo, хотя, на наш взгляд,
отголоски некоторых идей Руссо в доктрине сознательного инфантилизма
очевидны.
Трубчевские старожилы свидетельствуют лишь о том, что на фоне
медленно текущей жизни уездного города Я. в продолжение семи или восьми
лет не проявил себя ничем выдающимся. По-видимому, со стороны своих
питомцев он пользовался известным авторитетом как справедливый наставник
и хорошо знающий свой предмет учитель; однако в особой напряжённости его
умственной деятельности в этот период можно усомниться.
Та поражающая своей простотой идея, которая лежит в основе теории
сознательного инфантилизма, осенила её автора внезапно, как своего рода
озарение. Очевидно, как у многих одарённых натур, запас жизненных
наблюдений, исподволь накапливавшихся где-то в подсознательной сфере ума
скромного труженика на ниве народного просвещения, под влиянием
неизвестного нам толчка вдруг озарился ярким светом, явив изумлённому
разуму картину мировой жизни в новых соотношениях и закономерностях.
"Если мы хотим сделать человечество счастливым и гармоничным, - пишет
Я. в своем основном труде "Стань ребёнком", - мы должны прежде всего
правильно воздействовать на неокрепшую и податливую психику ребёнка. Если
мы хотим на неё правильно воздействовать, мы должны понять её. Если мы
хотим понять её глубоко и всесторонне, к этому нет лучшего пути, как
уподобиться детям. Если же мы хотим уподобиться детям, то мы должны весь
наш быт, наш душевный и житейский обиход построить так, чтобы
воспринимать явления как дети, поступать как дети, рассуждать как дети.
Только тогда преграда между нами и душою подростка или ребёнка - это
проклятие всякого педагога - падёт; как бы перевоплощаясь в воспитуемого,
мы получим такие возможности воздействовать на него, какие и не снились
закоснелым воспитателям прошлого и настоящего".
Стройная логичность посылок и выводов, кристаллическая ясность
изложения, неотразимая убедительность основной мысли делают это небольшое
по объёму (всего 82 с.) произведение одним из драгоценнейших вкладов в
сокровищницу русской педагогической литературы. Впервые уяснилась самому
Я. эта идея весною 1894 г. и, как видно из дальнейших фактов его
биографии, сразу захватила его с такой силой, что летние каникулы он
целиком посвятил обдумыванию педагогической методики, равно как и
проверки её экспериментальным путем. Глубоко честный и добросовестный по
природе, наш мыслитель не мог успокоиться до тех пор, пока идея не
получила безусловного подтверждения на путях строго научного опыта.
Первый эксперимент этого рода был произведен исследователем ещё в
мае, в конце учебного года. Исходя из своей концепции перевоплощения
педагога в ребёнка, Я. заключил, что ничто не даёт столь надежного ключа
к пониманию души ребёнка или подростка, как повторение педагогом тех
невинных шалостей и весёлых затей, которые свойственны непосредственному
и жизнеутверждающему мирочувствию этого возраста. Однажды, собираясь
после окончания уроков покинуть здание гимназии, Я. обнаружил, что его
калоши прибиты гвоздями к полу. Эта довольно обычная, хотя и дерзкая,
проделка школьной детворы, во всяком другом способная вызвать лишь
раздражение, натолкнула вдумчивого наблюдателя на оригинальный
эксперимент. На другой день, запасшись молотком и гвоздями, Я. с
замирающим сердцем занял пост в темном углу учительского гардероба,
ожидая подходящего мгновенья. Когда все преподаватели разошлись по
классам, экспериментатор с чисто отроческим проворством не замедлил
прибить к полу четыре пары калош. Но стук молотка привлек внимание
гимназического служителя; Я. пришлось пренебречь последнею парой
резиновой обуви, так и не получившей повреждений, и, спрятавшись в
ретираде, наблюдать оттуда сквозь щёлку за растерянностью отставного
унтер-офицера, тщетно пытавшегося обнаружить нарушителя порядка.
С мужественной откровенностью рассказывает наш исследователь о том,
как гимназическое начальство заподозрило в недопустимой шалости одного из
гимназистов III класса, который и понес наказание вместо истинного
виновника. К сожалению, нет такой отрасли науки, которая в своем развитии
не требовала бы некоторых жертв... разница - только в количестве! К тому
же эту трагическую коллизию - вынужденное лицезрение того, как за твой
поступок страдает невинный,- тоже следовало испытать и лично пережить
всякому, кто стремился понять до дна детскую душу.
Окончание учебного года заставило Я. перенести свои опыты из стен
гимназического здания в жизненную сферу трубчевских обывателей. Объектами
послужили на первых порах хозяева скромной квартирки исследователя -
престарелый о. Нектарий - священник церкви Сорока мучеников, известный
своей строгостью и благочестием, и его супруга. Оба сына досточтимой четы
проходили в это время курс в Орловской семинарии, и тихий домик на
Ильинской улице давно уже отвык от шума детских игр. Это обстоятельство
особенно ободрило исследователя, т. к. здесь, за неимением
несовершеннолетних, уже никто не мог поплатиться за его предприимчивость,
а тайну экспериментов можно было уберечь от преждевременных разоблачений.
Супруга о. Нектария имела привычку посвящать каждый пятый день
недели, и особенно вечер, изготовлению особого рода пончиков и других
изделий питательного свойства, долженствующих скрасить в субботу и
воскресенье домашний стол служителя церкви. О. Нектарий в таких случаях
отходил на покой, не дожидаясь матушки, а последняя довершала уединённо
и, так сказать, келейно дневной труд в своей маленькой кухне. Кухня эта
сообщалась с жилыми комнатами узким, но довольно длинным коридором, и
это-то обстоятельство и навело Я. на идею очередного эксперимента.
В один из таких вечеров, дождавшись, когда лёгкое похрапывание
возвестило, что о. Нектарий уже не может послужить помехой научным
изысканиям, Я., сбросив ботинки и ступая на цыпочках, снёс из столовой и
гостиной все стулья, кресла и даже маленький столик в коридор и бесшумно
нагромоздил их друг на друга, так, что на протяжении двух саженей - от
двери кухни до двери спальни - образовалось заграждение высотою в
человеческий рост. Замирая от счастливого предчувствия, свойственного в
подобных случаях десятилетнему возрасту, педагог дождался в своей комнате
той минуты, когда усталая старушка, давно уже помышлявшая о заслуженном
отдыхе, попыталась приоткрыть дверь из кухни в коридор и, встретив
препятствие, довольно долго не могла, по-видимому, сообразить, в чем
дело. Но и уразумение происшедшего не облегчило её положения: опасаясь
разбудить строгого и взыскательного супруга грохотом обрушивающихся
стульев и теряясь в то же время в догадках о виновнике странного явления,
она целых полчаса пробиралась через баррикады, а потом разносила мебель
по местам. Происшествие было столь необъяснимо, что даже наутро старушка
не посмела поведать о нём о. Нектарию из опасения остаться непонятой или
даже заподозренной в нелепых шутках, не подобающих её возрасту.
Следующим объектом опыта явился сам о. Нектарий. Возвратившись уж
заполночь от благочинного, где вечер был проведен за преферансом,
священник, как всегда, отпер дверь своего домика ключом и, не
предчувствуя ничего дурного, шагнул в гостиную, через которую лежал путь
в спальню. Но едва успел он сделать по гостиной два-три шага, как нечто
тонкое и упругое, хотя и несколько отступившее под его натиском,
преградило ему дорогу. В темноте священнику удалось убедиться на ощупь
только в том, что это - бечёвка или шпагат, протянутый поперек комнаты на
аршин от пола. Недоумевая, зачем понадобилось матушке развешивать белье
для просушки именно в гостиной, да и к тому же над самым полом, о.
Нектарий попытался свернуть вправо, но, к чрезвычайному его раздражению,
и там дорогу ему преградила верёвка. Он подался влево, наткнулся на
невидимую препону в третий раз, и в ту же секунду силуэт большого фикуса,
смутно выделявшийся в отдалении на фоне окна, качнулся - и внезапный
грохот, соединённый со звоном разбивающегося цветочного горшка, возвестил
о печальной судьбе экзотического растения, слишком хрупкого для наших
жизненных условий.
Наставительный и требовательный по своей природе о. Нектарий, однако,
редко сердился на свою супругу так, как в этот раз. Когда матушка,
поднятая с перин шумом опрокидываемой мебели и голосом владыки дома,
вбежала в гостиную со свечою в руке, ей пришлось выслушать суровое
обличение в том, что, найдя будто бы для сушки белья столь неподходящее
место как гостиная, она даже не озаботилась вовремя снять веревки, чем
подвергнула опасности жизнь богом данного ей мужа. Тщетно божилась бедная
старушка, что она здесь ни при чем и что это - проделки домового.
Наставник человеческих душ остался непоколебим в своем заблуждении до
самой осени, пока ход событий сам собою не привел хозяев домика к
пониманию истинных причин загадочных явлений.
Но ограничивать поле своей деятельности пределами этого домика
отважный исследователь не намеревался. Сведя знакомство с окрестными
мальчишками, в числе которых было и два гимназиста, он проводил каникулы
среди детворы, разделяя все её забавы и всё глубже проникая в
неисследованные пласты детской психологии. Рыбная ловля, хождение за
грибами и ягодами, ловля раков, игра в бабки, купанье в речке - всё было
испробовано и изучено, и Я. чувствовал, как молодеет его дух, как бы
возвращаясь к девственной поре своего существования. Дети, сначала
никакого удовольствия от проникновенья взрослого, да и к тому же учителя,
в их жизнь не испытывавшие, постепенно прониклись к Я. доверием. Он
убедился, что ничто в такой мере не способствует крепкой спайке и
установлению дружеских привязанностей, как совместные шалости с их
круговою порукой.
Известно, что мальчик, для которого не таилось бы острых наслаждений
в набегах на чужие сады за зелеными яблоками, - лицо абстрактное,
мифическое, выдуманное морализирующими наставниками, ничего не
понимающими в детской душе. Разумеется, и в Трубчевске набеги эти
совершались постоянно, но Я. всё-таки не решался принять в них участие из
опасения, что кто-нибудь из малолетних может разоблачить тайну. Но
потребность изведать и это детское переживание была столь велика, что наш
исследователь решился предпринять набег на яблоки в одиночестве. В
безлунную ночь прокрался он к забору, опоясывавшему плодовый сад купца
Гамова, и, царапаясь о гвозди, которыми был утыкан конек забора, кое-как
перевалился в сад. Эксперимент удался как нельзя лучше: все переживания,
которые так страстно хотелось испытать отважному мыслителю, были испытаны
- и не шутя, а всерьёз: он крался по росистой траве среди яблонь, он
карабкался на деревья, он настораживался от шума трясомых веток и
падающих яблок, он замирал от поднявшегося во дворе лая и топота бегущих
ног, он срывался с дерева и опрометью бежал к забору, чуть не выкалывая
себе глаза встречными ветками, он ухватывался за верхнее прясло и
судорожно подтягивал туловище, он уже перекидывал на ту сторону одну ногу
- и чувствовал, как преследователи ухватываются за другую. С торжеством,
с чувством освобождения от величайшей опасности он пережил то мгновение,
когда в руках преследователей остался только его левый сапог, и,
возбуждённо дыша, помчался по улице, в темноте оступаясь с дощатых
тротуаров и попадая разутой ногой в лужи. Упоительно прекрасен был и
завершающий момент опыта, когда в безопасности, уже в своей комнате,
психоиспытатель мог предаться чисто детской веселости, вспоминая
пережитое и убеждая себя в прелестном вкусе яблок, таких кислых, что
начинали ныть зубы и сводило скулы.
К началу учебного года Я., по свидетельству трубчевских старожилов,
изменился так заметно, что это не могло укрыться от взора директора
гимназии. Возбуждённое, всегда приподнятое настроение, безразличное
отношение к своему костюму, загадочная улыбка, постоянно блуждавшая на
его устах, неожиданный и беспричинный хохот - всё это заставило директора
гимназии повнимательнее присмотреться к педагогу, дозволявшему, как это
казалось другим учителям, "что-то слишком уж фамильярное отношение к
себе" со стороны гимназистов. Однако то, что могло показаться со стороны
фамильярностью, в действительности было новым типом отношений: активное
вживание в детскую психику и практика сознательного инфантилизма привели
к исчезновению всех естественных границ между воспитателем и воспитуемым,
в то же время сделав Я. в глазах подрастающего поколения высшим
авторитетом по части всевозможных затей.
В нашей художественной литературе не раз отмечалось уже, что
романтическая мечта о бегстве в Америку, издавна знакомая русским
школьникам, в конце прошлого века приобрела особую остроту. Естественно
поэтому, что вскоре Я. обнаружил существование проекта такого рода среди
своих учеников и не замедлил придать ему ту художественную законченность,
которая отмечает все начинания нашего исследователя. Во всяком случае,
без участия взрослого человека вряд ли удалось бы юным конквистадорам
убежать дальше ближайшей железнодорожной станции. Следовательно, тот
факт, что обнаружение и поимка беглецов состоялись только уже на
Берлинском вокзале в Варшаве, неоспоримо доказывает вдохновляющую роль и
творческое воздействие Я. Так или иначе, 35-летний мыслитель и два
гимназиста IV класса после четырехдневного преследования были задержаны и
доставлены в г. Орёл. Это прискорбное сообщение, заставившее Я.
немедленно подать в отставку, совпало с выходом в свет издания Орловского
книжного магазина Волкова знаменитого исследования "Стань ребёнком", где
с обезоруживающей искренностью изложены не только заветные идеи автора,
но и открытая им методика, опирающаяся на ряд подробно описанных
экспериментов, лишь малая доля которых была упомянута нами здесь.
Невозможно освободиться от чувства горечи и, мы бы сказали, некоторой
неловкости за педагогику 90-х гг., за её косность и страх перед всем
новым и свежим, когда знакомишься с теми откликами на этот труд, полными
рутинерского негодования, глубокого непонимания и даже глумления, которые
не замедлили появиться в общей и специальной печати не только в Орле, но
и в Петербурге. На этом фоне позиция известного педагога-теоретика
Щукина, занимавшего в то время пост попечителя Учебного округа (именно от
него зависела дальнейшая судьба Я. Как педагога), кажется сравнительно
гуманной и, во всяком случае, честной. Ознакомившись со всеми
обстоятельствами дела, Щукин категорически отверг версию об
умопомешательстве Я., равно как и оскорбительное подозрение в
злонамеренно-хулиганском характере его опытов. Опубликованная в "Журнале
Министерства народного просвещения" статья Щукина радует той
принципиальной высотой, до которой смог подняться в этом случае
непримиримый противник теории сознательного инфантилизма.
Невозможность продолжать педагогическую деятельность в условиях
царской России заставила Я. подумать о приложении своих сил и об
осуществлении своих заветных идей вне отвергшего его отечества. Опасаясь,
что в любой другой цивилизованной стране он может встретить столь же
глубокое непонимание, Я. остановил свой взор на одной из стран, с древних
времен пребывающих в состоянии неомрачённой инфантильности, где дети
народа, не искалеченного европейской цивилизацией, с распростертыми
объятиями встретили бы автора учения "Стань ребёнком": на Абиссинии. Как
раз в эти годы отбытие русской миссии к Менелику II, научные экспедиции
д-ра Елисеева, Булатовича, Артамонова, укрепление связей между русской и
абиссинской церквями повысили интерес русской общественности к далекой
империи "чёрных христиан".
Надежда Я. на Менелика, преобразователя своей страны, вполне
оправдалась: обласканный императором, русский мыслитель получил
возможность устроить школу в недавно присоединённом к Абиссинии городе
Харраре, где училище, основанное на принципах русского (т. е., как
казалось Негусу, христианского) воспитания, должно было служить
противовесом влиянию магометан, издавна обитавших в этом городе. Незнание
абиссинского языка вполне возмещалось изобретённым Я. специально для
этого случая языком жестов.
К сожалению, почти единственным источником, позволяющим нам составить
представление о жизни Я. в Харраре, остаются его письма в родной Арзамас
брату Порфирию Лукину - письма всё более редкие, более лаконичные и,
наконец, после одного сообщения колоссальной важности прекратившиеся
вовсе. Очевидно, своеобразие жизненных условий, в которых оказался
русский педагог, ещё усугублялось им по собственной воле.
В короткое время он сделался в буквальном смысле слова кумиром
воспитанников, ибо основная мера его воспитательного воздействия,
развивавшая в учениках смелость, отвагу, волю, предприимчивость и
весёлый, легкий характер, заключалась во всевозможных проказах,
проводимых группой мальчиков сообща с педагогом. К сожалению, местные
землевладельцы и духовенство не сумели в должной мере оценить этот
передовой метод. Из одного глухого замечания Я. можно заключить даже, что
он сделался объектом покушения, к счастью - неудачного. Остается не
вполне ясным, как именно был организован этот возмутительный акт
варварства; во всяком случае, во время скачки Я. со своими учениками на
жирафах животное, нёсшее на себе воспитателя, было вероломно загнано с
открытой местности под древесную сень; не умея остановить невзнузданное
животное, Я. запутался растрёпанной шевелюрой в древесных ветвях и,
сорванный с жирафа, повис, подобно библейскому Авессалому, на аршин от
земли.
Неизвестно, чем окончилась бы для Я. эта фанатическая вражда, которую
он возбудил к себе со стороны реакционных кругов абиссинского общества,
если бы новый перелом в его жизни не расторг его связей не только с
абиссинским, но и со всяким человеческим обществом вообще.
"Поделюсь с тобой, любезный Порфиша, - пишет он брату в своем
последнем письме, - ослепительными перспективами, передо мною
открывшимися. Язык жестов, об усовершенствовании мною которого ты уже
знаешь, оказывается ключом к целому миру открытий. Это тот самый язык,
отсутствие которого мешало нам до сих пор перебросить мост через
пропасть, отделяющую человека от высших животных. Я убедился, что
обезьяны понимают меня порою не хуже, чем абиссинская детвора.
Будь что будет, но в интересах гуманнейшей из наук - педагогики я
решил отныне посвятить себя просвещению при помощи этого языка
несчастного отверженного племени, вся вина которого состоит в обладании
хвостом".
В итальянском католическом журнале "Fides Apostorica" за 1907 г. нам
удалось обнаружить интереснейший документ, проливающий свет на роковую
минуту в биографии Я. - минуту его исчезновения из человеческого
общества. Документ этот - воспоминания настоятеля католической церкви в
Харраре Бонифацио Кончины о его деятельности в Абиссинии. Страницу этих
воспоминаний, относящуюся к Я., приводим полностью.
"С некоторого времени все, кому было доверено духовное руководство
населением г. Харрара, были обеспокоены появлением некоего русского по
имени Черкино (Cerhino). Этот авантюрист или, как думали некоторые,
помешанный имел, по-видимому, на своей стороне связи в правительственных
сферах, ибо ничем иным невозможно объяснить покровительство, которое
оказывал ему император Менелик. Черкино основал в Харраре некое подобие,
вернее, странную карикатуру училища, общаясь с воспитанниками путем
жестикуляций. Вместо передачи абиссинским детям полезных знаний этот
самозваный педагог занимался только тем, что выдумывал и вместе с
воспитанниками совершал дикие непростительные выходки. Особенно
пострадали от его бесчинств следующие лица: армянский негоциант Мирзоянц,
которого этой компании удалось испугать, инсценировав появление льва,
вследствие чего негоциант, спасавшийся бегством, вывихнул себе ногу;
священник-ортодокс Дебра Либанос, которого хулиганы довели до обморока,
мороча его привидениями; мулла Хассан-Керим, поставленный ими в
положение, о котором стыдливость заставляет умолчать, и многие другие.
Жалобы императору и митрополиту в Энтото, равно как и вмешательство раса
Заиту, ни к чему не приводили. Наконец к счастью для Харрара, в мозгу
этого русского мелькнула светлая идея, и он уразумел, что обществообезьян подходит ему гораздо больше. Так как обезьяны в изобилии водятсяв окрестных лесах и являются свирепыми истребителями фруктов, товладельцы садов в Харраре обращаются с этими животными без излишнейнежности. Черкино взял животных под свою защиту, и много раз его видели сгруппами обезьян, обменивающегося с ними недвусмысленной жестикуляцией,способной погрузить в печальные размышления всякого христианина. Наконец,автор этих строк вместе с другими жителями оказался непосредственнымсвидетелем странной и возмутительной сцены. Однажды в лунный вечер подле городских ворот обезьяны подняли ужасныйшум. Выйдя из ворот, я увидел, что шум этот, как и вообще всякийбеспорядок в Харраре, вызван всё тем же Черкино: залитый лунным светом,он носился по лужайке с обезьянами в экстатическом танце. Приблизившись копушке леса, несчастный обернулся к городским воротам и, видя несколькихчеловек, с нескрываемым осуждением наблюдавших его действия, сталсовершать нечто вроде реверансов и особых движений руками, имевших,несомненно, смысл прощального приветствия. Затем, подхваченный с обеихсторон обезьянами, он устремился к деревьям и, с поразительной ловкостьювскарабкавшись по сучьям, исчез в листве. По ликующим крикам стаи можнобыло заключить о том, как она удалялась со своим новым товарищем внаправлении девственных тропических лесов Шоа. Никаких известий одальнейшей судьбе этого русского население Харрара не дождалось".
Иллюстрации к произведению, сделанные Л. Л. Раковым
Возвращение на заглавную страницу сайта
