Н Платон

   Труды

 

Платон - Законы

Платон-Алквиад 1

Платон - Алквиад 2

Платон. Апология Сократа

Платон - Евтидем

Платон - Евтифрон

Платон. Федон

Платон - Федр

Платон - Филеб

Платон - Гиппий Больший

Платон - Гиппий Меньший

Платон - Горгий

Платон - Евтифрон

Платон - Евтифрон

Платон - Кратил

Платон - Критий

Лейбниц - Монадология

Платон - Лисид

Платон - Менон

ПАРМЕНИД

Платон - Пир

Платон - Политик

Платон - Послезаконие

Платон - Протагор

Платон - Софист

ТЕЭТЕТ

Евклид, Терпсион, Сократ, Феодор, Теэтет

Платон - Тимей

Платон-Государство

 

                              Платон - Законы

 

                                   Платон

 

 

                                   Законы

 

 

 

 

Книга 1

 

Книга 2

 

Книга 3

 

Книга 4

 

Книга 5

 

Книга 6

 

Книга 7

 

Книга 8

 

Книга 9

 

Книга 10

 

Книга 11

 

Книга 12

 

 

 

 

 

                                  Глава 1

 

ОглавлениеГлава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава

9Глава 10Глава 11Глава 12

                                  Книга 1

 

 

Афинянин. Бог или кто из людей, чужеземцы, был виновником вашего

законодательства?

Клиний. Бог, чужеземец, бог, говоря по правде.

Все это у нас приспособлено к войне, и законодатель, по-моему, установил

все, принимая в соображение именно войну... Он заметил, я думаю, неразумие

большинства людей, не понимающих, что у всех в течение жизни идет

непрерывная война со всеми государствами. Если же на войне, во имя

безопасности, следует иметь общий стол и надо, чтобы стражами были какие-то

начальники и их подчиненные, люди организованные, то именно так надо

поступать и в мирное время. Ибо то, что большинство людей называет миром,

есть только имя, на деле же от природы существует вечная непримиримая война

между всеми государствами. ...Так как никакое достояние, никакое занятие,

вообще ничто не принесет никому пользы, если не будет победы на войне: ибо

все блага побежденных достаются победителю.

...Все находятся в войне со всеми как в общественной, так и в частной жизни

и каждый - сам с собой. [...]

И здесь тоже, чужеземец, победа над самим собой есть первая и лучшая из

побед. Быть же побежденным самим собой всего постыднее и хуже. [...]

О том государстве, где лучшие побеждают большинство худших, правильно было

бы сказать, что оно одерживает победу над самим собой и в высшей степени

справедливо заслуживает похвалы за эту победу; в противном же случае

происходит противоположное.

Афинянин. Ни мне, ни вам не подобало бы гоняться за словами, утверждая, что

всякий дом и всякая семья , где дурные люди одерживают верх, должна

считаться побежденной самой собой, в противном же случае - победившей.

Не правда ли, всякий стал бы устанавливать законы ради наилучшей цели?

[...]

А ведь самое лучшее - это не война, не междоусобия: не дай бог, если в них

возникнет нужда; мир же - это всеобщее дружелюбие. И победа государства над

самим собой относится, конечно, не к области наилучшего, но к области

необходимого. Это все равно как если бы кто стал считать наилучшим такое

состояние тела, когда оно страждет и ему достается в удел врачебное

очищение, и не обратил бы внимания на состояния тела, когда оно в этом

совсем не нуждается.

По-моему, истинно и справедливо утверждать, беседуя о божественном

государстве, что устроитель, устраивая в нем законы, имел в виду не одну

часть добродетели, притом самую ничтожную, но всю добродетель в целом;

сообразно с ее видами он и исследовал законы, а не так, как это делают

нынешние законодатели, исследующие произвольно установленные виды. Ведь

теперь каждый исследует и устанавливает то, в чем у него в данное время

нужда: один - законы о наследствах и дочерях-наследницах, другой - об

оскорблениях действием, третий - что-либо иное подобное, и так до

бесконечности.

Есть два рода благ: одни - человеческие, другие - божественные.

Человеческие зависят от божественных. Если какое-либо государство получает

большие блага, оно одновременно приобретает и меньшие, в противном же

случае лишается и тех и других. Меньшие блага - это те, во главе которых

стоит здоровье, затем идет красота, на третьем месте - сила... на четвертом

- богатство... Первое же и главенствующее из божественных благ - это

разумение; второе - сопутствующее разуму здравое состояние души; из их

смешения с мужеством возникает третье благо - справедливость; четвертое

благо - мужество. Все эти блага по своей природе стоят впереди тех, и

законодателю следует ставить их в таком же порядке.

Ведь у вас... в особенности превосходен один закон, запрещающий молодым

людям исследовать, что в законах хорошо и что нет, и повелевающий всем

единогласно и вполне единодушно соглашаться с тем, что в законах все

хорошо, ибо они установлены богами; иные же утверждения вовсе не следует

допускать. [...]

Клиний. Ведь нет ничего бесчестного в познании плохого; наоборот,

случается, что это служит к исцелению, если принимается благосклонно и без

зависти.

Афинянин. ...Гимнасии и сисситии во многом приносят пользу государствам и

поныне; однако в смысле междоусобий они вредны. Это явствует из поступков

милетской, беотийской и фурийской молодежи. К тому же, вероятно, эти

учреждения извратили существующий не только у людей, но даже и у животных

древний и сообразный с природой закон, касающийся любовных наслаждений. И в

этом можно винить прежде всего ваши государства, а также и те из остальных

государств, где более всего привились гимназии. ...Наслаждение от

соединения мужской природы с женской, влекущего за собой рождение, уделено

нам от природы, соединение же мужчины с мужчиной и женщины с женщиной -

противоестественно и возникло как дерзкая попытка людей, разнузданных в

удовольствиях. Когда люди исследуют законы, почти все рассмотрение

вращается вокруг удовольствий и страданий как в государственной жизни, так

и в частной. Природа предоставила течь этим двум потокам. Когда из них

черпают как надо, когда надо и сколько надо, то счастливы одинаково и

государство, и частные лица, и всякое живое существо, но когда это делают

невежественно, да к тому же и не вовремя, тогда людям на долю выпадает иная

жизнь.

Ведь сплошь и рядом причины бегства и преследования остаются, да и будут

оставаться не выясненными. Поэтому не стоит ссылаться на победу или

поражение в битвах, точно они служат ясным, а не сомнительным показателем

обычаев хороших и плохих.

Воспитание ведет к победе, победа же иной раз - к невоспитанности. Ведь

многие, обнаглев из-за одержанных на войне побед, под влиянием этой

наглости преисполнены множеством пороков.

Самым важным в обучении мы признаем надлежащее воспитание, вносящее в душу

играющего ребенка любовь к тому, в чем он, выросши, должен стать знатоком и

достичь совершенства.

В нашем рассуждении мы, очевидно, подразумеваем под воспитанием... то, что

с детства ведет к добродетели, заставляя человека страстно желать и

стремиться стать совершенным гражданином, умеющим согласно справедливости

подчиняться или же властвовать. [...] Воспитание же, имеющее своим

предметом и целью деньги, могущество или какое-нибудь другое искусство,

лишенное разума и справедливости, низко и неблагородно, да и вовсе

недостойно носить это имя.

Не признаем ли мы, что каждый из нас - это единое целое? [...]

Но каждый имеет в себе двух противоположных и неразумных советчиков:

удовольствие и страдание. [...]

К ним присоединяются еще мнения относительно будущего, общее имя которым

"надежда". В частности, ожидание скорби называется страхом, ожидание

удовольствия - отвагой. Над всем этим стоит разум, решающий, что из них

лучше, что хуже; он-то, став общим установлением государства, получает

название закона.

Я спрашиваю следующее: не делает ли питье вина более сильными удовольствия,

страдания, гнев, любовь? [...]

А наши ощущения, память, мнения, мысли? Становятся ли они точно также

сильнее, или же человек, предаваясь чрезмерному пьянству, совершенно

лишается их? [...]

Не правда ли, такой человек возвращается к состоянию души, какое ему было

свойственно в младенчестве? [...]

И тогда он всего менее может собой владеть?

Итак, если окажется, что вино по своей пользе ничуть не хуже телесных

упражнений, то у него будет перед ними еще и то преимущество, что они

вначале сопряжены с болью, оно же нет.

А кто хочет достичь совершенства в мужестве, не должен ли бороться с

присущей ему трусостью и не должен ли ее победить? Ведь тот, кто не

упражнялся и неопытен в подобной борьбе - все равно, кто бы он ни был, - не

станет по отношению к добродетели и наполовину тем, кем он должен был бы

стать. Кто же может стать вполне рассудительным, - тот ли, кто борется со

множеством удовольствий и вожделений, увлекающих к бесстыдным,

несправедливым поступкам, и побеждает их разумом, действием и искусством

как во время развлечений, так и в серьезных делах, или же тот, кто вовсе не

подвержен всему этому?

Кто верит самому себе, что он и природой и своими заботами хорошо

подготовлен, тот ничуть не побоится упражняться на виду, вместе со многими

сотрапезниками. Он поступит правильно, потому что преодолеет и победит и

победит силе неизбежного действия напитка; ни в чем важном он не будет

поколеблен непристойностью и вследствие своей добродетели ни в чем не

изменится. [97]

Вот все, что нас делает такими: гнев, страсть, наглость, невежество,

корыстолюбие, трусость. Кроме того, еще: богатство, красота, сила и все

пьянящее наслаждением и делающее нас безрассудными. Можем ли мы назвать

какое-нибудь другое удовольствие, кроме испытания вином и развлечениями,

более приспособленное к тому, чтобы сперва только взять пробу, дешевую и

безвредную, всех этих состояний, а уж затем в них упражняться?

Обсудим же, как лучше испытать сварливую и вялую душу, из которой рождаются

тысячи несправедливостей: путем ли личных с ней общений, причем нам будет

грозить опасность, или же путем наблюдений на празднестве Дионисий? ...Это

весьма удобный способ испытать друг друга. [...]

Распознавание же природы и свойств душ было бы одним их самых полезных

средств для того искусства, которое о них печется. А мы, я полагаю,

признаем, что это относится к искусству государственного правления. Не так

ли?

 

 

                                  Глава 2

 

ОглавлениеГлава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава

9Глава 10Глава 11Глава 12

                                  Книга 2

 

 

Афинянин. Я утверждаю, что первые детские ощущения - это удовольствие и

страдание, и благодаря им сперва и появляются в душе добродетель и порок.

Что же касается разумения и прочих истинных мнений, то счастлив тот, в ком

они появляются хотя бы в старости. Ту же часть добродетели, которая

касается удовольствия и страдания, которая надлежащим образом приучает

ненавидеть от начала до конца то, что следует ненавидеть, и любить то, что

следует любить, - ... можно... назвать воспитанием.

Итак, верно направленные удовольствия и страдания составляют воспитание;

однако в жизни людской они во многом ослабляются и извращаются. Поэтому

боги из сострадания к человеческому роду... установили божественные

празднества, даровали Муз, Аполлона, их предводителя, и Диониса как

участников этих празднеств, чтобы можно было исправлять недостатки

воспитания на празднествах с помощью богов. [...] Те же самые боги... дали

нам чувство гармонии и ритма, сопряженное с удовольствием. При помощи этого

чувства они движут нами и предводительствуют нашими хороводами, когда мы

объединяемся в песнях и плясках. [...]

Не согласимся ли мы... что первоначальное воспитание совершается через

Аполлона и Муз?

Ввиду того что все относящееся е искусству - это воспроизведение поведения

людей, их разнообразных поступков и обычаев при всяких обстоятельствах, так

что путем подражания воспроизводятся все черты этого поведения, то

естественно, что им радуются, их хвалят и признают прекрасными, конечно, те

люди, с природой или привычками которых... согласуются как хороводные слова

и напевы, так и сами хороводы.

Не приносит ли это некоторого вреда тому, кто радуется безобразным

телодвижениям и песням? Напротив, не получают ли некоторой пользы те, кто

находит удовольствие в противоположном? [...]

Только ли вероятно или же необходимо должно случиться с таким человеком то

же самое, что бывает с теми, кто постоянно общается с испорченными и злыми

людьми? Он не отталкивает их, а, наоборот, радуется им, они ему приятны;

если же он их порицает, то только в шутку, точно его собственная

никчемность лишь сон. В этом случае радующийся неизбежно уподобляется тем,

кому он радуется, хотя он и стыдится их хвалить.

...В государствах у молодых людей должно войти в привычку занятие

прекрасными телодвижениями и прекрасными песнями.

...Мерило мусического искусства - удовольствие. Однако прекраснейшей я

признаю ту Музу, что доставляет наслаждение не первым встречным, но людям

наилучшим, получившим достаточно хорошее воспитание, в особенности ту Музу,

которая доставляет его человеку, выделяющемуся своей добродетелью и

воспитанием.

...Воспитание есть привлечение и приведение детей к такому образу мыслей,

который признан законом правильным и в действительной правильности которого

убедились у тому же на опыте люди самые почтенные и престарелые. И вот,

чтобы душа ребенка не приучалась радоваться и скорбеть вопреки закону и

людям, ему послушным, и чтобы ребенок следовал в своих радостях и скорбях

тому же самому, что и старик, и появились песни. Мы их так называем; на

самом же деле это заклинания, зачаровывающие душу; они имеют серьезную цель

- достичь гармонии, о которой мы говорили. А так как души молодых людей не

могут выносить серьезного, то их и надо было назвать забавой, песнями и

исполнять их только в качестве таковых, ведь людям больным и слабым телом

ухаживающие за ними стараются подносить полезную пищу в сладких блюдах или

напитках...

Будь я законодатель, я попытался бы принудить поэтов и вообще всех в

государстве именно так; чуть ли не самое большое наказание назначил бы я

тому, кто стал бы в стране выражать мнение, будто существуют какие-то люди,

жизнь которых приятна, хотя они и дурны, и будто полезным и выгодным

является одно, а справедливым - другое. ...Кого следует называть более

счастливыми - тех ли, кто ведет самую справедливую жизнь, или тех, кто

ведет самую приятную?

Итак, учение, не отделяющее приятное от справедливого, благого и

прекрасного, имеет по крайней мере то преимущество, что убеждает каждого

человека желать благочестивой и справедливой жизни. Ведь никто не дал бы

себя убедить добровольно исполнять то, что не влечет за собой больше

радости, чем страдания.

То, на что смотрят издалека, причиняет, так сказать, головокружение всем, а

особенно детям. Законодатель же, по-моему, разогнав эту дымку, должен

создать у других ясное мнение.

...Законодатель, хоть сколько-нибудь полезный, дерзнул бы, как и в иных

случаях, употребить ложь по отношению к молодым людям ради их же блага. А

разве смог бы он найти ложь более полезную, чем эта, для того, чтобы

заставить добровольно, а не по принуждению поступать во всем справедливо?

Каждый человек, взрослый или ребенок, свободный или раб, мужчина или

женщина, - словом, все целиком государство должно беспрестанно петь для

самого себя очаровывающие песни, в которых будет выражено все то, что мы

разобрали. Они должны и так и этак постоянно видоизменять и разнообразить

песни, чтобы поющие испытывали удовольствие и какую-то ненасытную страсть к

песнопениям.

Достигшие сорока лет могут пировать... Ведь Дионис даровал людям вино как

лекарство от угрюмой старости, и мы снова молодеем и забываем наше скверное

настроение, жесткий наш нрав смягчается, точно железо, положенное в огонь,

и потому делается более гибким.

Разве мы не сказали, что в этом случае души пьющих людей охватываются огнем

и, точно раскаленное железо, становятся мягче, моложе, а вследствие этого и

податливее в руках того, кто может и умеет воспитывать их и лепить, словно

дули молодых людей? Таким лепщиком является то же самое лицо, что и раньше:

это - хороший законодатель. [...]

Стражами, содействующими этим законам, должны быть люди спокойные и

трезвые; именно они должны быть начальниками над нетрезвыми. [...]

Не правда ли, если бы опьянение и забавы были таковы, то пирующие получали

бы от них пользу и расходились бы с них не врагами, но еще большими

друзьями, чем были прежде. [...]

Не станем же безусловно порицать дар Диониса и говорить, будто он плох или

недостоин быть принят в государство. Можно было бы сказать даже больше,

однако я не решусь указывать большинству на величайшее благо, даруемое

вином, ведь эти люди так превратно понимают и разумеют слова.

По крайней мере, насколько я знаю, ни одно живое существо не рождается на

свет, обладая всем тем умом, какой подобает ему иметь в зрелых летах. Пока

это живое существо не приобрело еще свойственной ему разумности, оно

неистовствует и кричит что-то несвязное, а как встанет на ноги, начинает

без толку скакать. Припомним же наше утверждение, что в этом-то и кроется

начало мусического и гимнастического искусств.

 

 

                                  Глава 3

 

ОглавлениеГлава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава

9Глава 10Глава 11Глава 12

                                  Книга 3

 

 

Афинянин. Царская же, клянусь Зевсом, и вообще всякая власть разрушается

разве не самими ее носителями?

Цари ли дали такие законы или кто другой, но это было величайшим

установлением для сохранения государственного строя этих трех государств.

[...]

То, что два государства всегда помогали друг другу против третьего в случае

его неповиновения установленным законам. [...]

Однако большинство требует от законодателей, чтоб они устанавливали такие

законы, которые были бы добровольно приняты большей частью народа. Это

вроде того, как если бы требовали от учителей гимнастики и врачей только

приятного упражнения и врачевания для поручаемого их попечению тела.

Однако многое из того, о чем молит для себя ребенок, отец просит богов

отвратить, - чтоб никогда не исполнилось по молитвам сына. [...]

Мегилл. Мне кажется, ты утверждаешь, что должно желать и стремиться не к

тому, чтобы все следовало нашей воле, но скорее, чтобы воля следовала за

нашим разумением, так что и государству, и каждому из нас должно молиться и

хлопотать о том, чтобы обладать умом.

Афинянин. Да, я помню и хочу напомнить вам, что законодатель, человек

государственный, должен устанавливать распорядок законов, имея в виду

всегда именно это. [...] ...Я утверждаю, что для того, кто не обладает

умом, опасно пользоваться молитвами и если уж ему следует молиться, то

скорее о том, что противоположно его желаниям. ...Причина гибели царей и

всех их замыслов не трусость и отсутствие военных знаний у правителей и

тех, кому надлежит подчиняться, но всевозможная порочность другого рода, в

особенности же неведение величайших человеческих дел.

Часть души, испытывающая скорбь и удовольствие, все равно что народное

большинство в государстве. Когда душа противится знаниям, [правильным]

мнениям или разуму, от природы предназначенным править, это я признаю

неразумием, так же как и в государстве, когда большинство не повинуется

правителям и законам.

Так пусть же это будет у нас так постановлено и выражено: невежественным

гражданам нельзя поручать ничего относящегося к власти; их должно поносить

как невежд, даже если они и горазды рассуждать и наловчились во

всевозможных душевных тонкостях и извивах. Людей же противоположного склада

должно называть мудрыми, даже если они, как говорят, ни читать, ни плавать

не умеют; как людям разумным им надо поручать управление. В самом деле,

друзья мои, без лада может ли родиться хоть какой-то вид разумности? Это

невозможно. Всего справедливее было бы назвать самой большой мудростью

прекраснейшую и величайшую гармонию. Ей причастен тот, кто живет сообразно

с разумом; а кто ее лишен, тот разрушитель своего дома и никогда не будет

спасителем государства, но как невежда вечно все будет делать наоборот.

...Я думаю, должен править сильный, а слабый ему подчиняться.

К тому же это самая распространенная и сообразная с природой власть для

всех живых существ, как некогда сказал фиванец Пиндар. Но главнейшим

требованием является, по-видимому... чтобы несведущий следовал за

руководством разумного и был под его властью. Впрочем, о мудрейший Пиндар,

по моему мнению, это, пожалуй, и не противоречит природе...

Если, забыв меру, слишком малому придают что-либо слишком большое: судам -

паруса, телам - пищу, а душам - власть, то все идет вверх дном;

исполнившись дерзости, одни впадают в болезни, другие - в несправедливость,

это порождение высокомерия. Но к чему мы клоним речь? Вот к чему: смертная

душа, друзья мои, не может по своей природе, если она молода и

безответственна, вынести величайшей среди людей власти;разум ее

преисполняется тяжелейшим недугом неразумия, и она начинает ненавидеть

ближайших друзей, а это вскоре губит ее и уничтожает всю ее мощь. Только

великие законодатели , познав соразмерность, могут этого остеречься.

Есть два как бы материнских вида государственного устройства, от которых,

можно сказать по праву, родились остальные. Было бы правильно указать на

монархию как на первый из них и на демократию как на второй. [...]

Персы более, чем должно, полюбили монархическое начало, афиняне свободу;

вот почему ни у тех, ни у других нет умеренности.

Итак, мы утверждаем, что государство, желающее себя сохранить и по мере

человеческих сил быть счастливым, должно по необходимости правильно

оценивать честь и бесчестье. Но самое ценное по праву - это блага,

относящиеся прежде всего к душе, если в ней есть рассудительность, затем

прекрасные качества тела и, в-третьих, так называемые блага, относящиеся к

имуществу и достатку. Если какой-нибудь законодатель или какое-то

государство выйдут за эти пределы, оценив наиболее высоко достаток или

поместив в смысле ценности низшее перед высшим, они совершат дело и

негосударственное, и нечестивое.

...Законодатель должен иметь в виду троякую цель: чтобы устрояемое

государство было свободным, внутренне дружелюбным и обладало разумом. [...]

Ради этого мы выбрали, с одной стороны, самый деспотический, а с другой -

самый свободный государственный строй. Посмотрим же теперь, какой из них

более правильный. Если ввести и там и тут некоторую умеренность, в одном из

них ограничить власть, а в другом свободу, тогда, как мы видели, в них

наступит особое благополучие; если же довести рабство или свободу до

крайнего предела, то получится вред и в первом, и во втором случае.

 

 

                                  Глава 4

 

ОглавлениеГлава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава

9Глава 10Глава 11Глава 12

                                  Книга 4

 

 

Афинянин. Близость моря хотя и дарует каждый день усладу, но на деле это

горчайшее соседство. Море наполняет страну стремлением нажиться с помощью

крупной и мелкой торговли, вселяет в души лицемерные и лживые привычки, и

граждане становятся недоверчивыми и враждебными как друг по отношению к

другу, так и к остальным людям.

Во всяком случае ничто так не способствует людской добродетели, как

законодательство и основание государств.

Я хотел сказать, что никогда никто из людей не дает никаких законов, но

законы все даются нам случайностями и разными выпавшими на нашу долю

несчастьями. Либо какая-нибудь война насильно перевертывает весь

государственный строй и изменяет законы, либо бедствие тяжелой нужды. Да и

болезни - если нападет мор - вынуждают делать много нововведений, так что

иной раз надолго, на много лет, водворяется безвременье. ...Ни один

смертный не дает никаких законов, но все человеческое зависит от судьбы и

случая.

Впрочем, не будем так строги: есть и нечто третье, следующее за ними, -

искусство. В самом деле: своевременное применение искусства кормчего в

случае бури дает, по-моему, большие преимущества. [...]

То же самое действительно и для других дел, особенно же для

законодательства. Чтобы государство благополучно существовало, оно

постоянно нуждается кроме удачного сочетания местных условий еще в в

законодателе, придерживающимся истины.

Нет, рассудительность с самого начала врождена даже животным и детям и

сказывается в том, что одни из них могут, а другие не могут воздерживаться

от удовольствий.

На первое место я ставлю возникновение государства из тирании, на второе -

из царской власти, на третье - из какого-либо вида демократии, на четвертое

- из олигархии. В самом деле, из нее труднее всего возникнуть совершенному

государству, ибо при ней больше всего властителей. Мы же говорим, что

возникновение наилучшего государства произойдет лишь тогда, когда явится

истинный по природе законодатель и когда мощь его будет действовать сообща

с самыми сильными в государстве лицами. А поскольку, чем меньшее число лиц

стоит у власти, тем она крепче, как, например, при тирании, то именно в

этом случае всего быстрее и легче совершается переход.

Друзья мои, не давайте никому себя убедить, будто государство может легче и

скорее изменить свои законы другим каким-то путем, чем под руководством

властителей; нигде этого не случится ни теперь, ни впредь.

...Если у человека величайшая власть соединяется с разумением и

рассудительностью, возникают наилучший государственный строй и наилучшие

законы - иного не дано.

...Никакая человеческая природа - мы говорили об этом - не в состоянии

неограниченно править человеческими делами без того, чтобы не

преисполняться заносчивости и несправедливости; сознавая все это, Кронос

поставил тогда царями и правителями наших государств не людей, но даймонов

- существ более божественной и лучшей природы. Мы в наше время поступаем

так со стадами овец и других домашних животных, ведь мы не ставим быков

начальниками над быками и коз - над козами, но сами, принадлежа к лучшему,

чем они, роду, над ними властвуем. [...] Это сказание, согласное с истиной,

утверждает и ныне, что государства, где правит не бог, а смертный, не могут

избегнуть зол и трудов. А подразумевается здесь, что мы должны всеми

средствами подражать той жизни, которая, как говорят, была при Кроносе...

именуя законом эти определения разума.

...Это не государства, а попросту сожительства граждан, где одна их часть

владычествует, а другая рабски повинуется. Каждое такое сожительство

получает наименование по господствующей в нем власти.

Так как в государствах этих происходила борьба за власть, то победители

присваивали исключительно себе все государственные дела - настолько, что

побежденным, как самим, так и их потомкам, не давали не малейшей доли в

управлении. Всю жизнь они были настороже друг против друга, ибо боялись,

что кто-то восстанет, захватит власть и припомнит им тогда прошлые

злодеяния. А ведь подобное положение вещей, как мы теперь утверждаем, не

есть государственное устройство: неправильны те законы, что установлены не

ради общего блага всего государства в целом. Мы признаем, что там, где

законы установлены в интересах нескольких человек, речь идет не о

государственном устройстве, а только о внутренних распрях и то, что

считается там справедливостью, носит вотще это имя. Я вижу близкую гибель

того государства, где закон не имеет силы и находится под чьей-либо

властью. Там же, где закон - владыка над правителями, а они - его рабы, я

усматриваю спасение государства и все блага, какие только могут даровать

государствам боги.

Мне кажется, что для законодателя, который придерживается тех же взглядов,

что и я, но не может их выразить в форме закона, мной уже дан образец, что

и как следует говорить и ему и тем, для кого он устанавливает законы.

...Поэт, когда садится на треножник Музы, уже не находится в здравом

рассудке, но дает изливаться своему наитию, словно источнику. А так как

искусство его - подражание, то он принужден изображать людей,

противоположно настроенных, и в силу этого вынужден нередко противоречить

самому себе, не ведая, что из сказанного истинно, а что нет. Но

законодателю нельзя высказывать два различных мнения относительно одного и

того же предмета, а следует всегда иметь одно и то же.

Таким-то образом человеческий род бессмертен, ибо, оставляя по себе детей и

внуков, род человеческий благодаря таким порождениям остается вечно

тождественным и причастным бессмертию. В высшей степени неблагочестиво

добровольно лишать себя этого, а между тем, кто не заботится о том, чтобы

иметь жену и детей, тот лишает себя этого умышленно.

Должно ценить, думаю я, не краткое и не подробное изложение, но наилучшее.

...Издавая законы, можно пользоваться двумя средствами - убеждением и

силой, насколько это возможно при невежественности и невоспитанности толпы;

обычно законодатели пользуются только вторым средством.

...У всех законов должны быть вступления и, приступая к любому

законодательству, следует каждому положению предпослать подобающее ему

вводное слово. Ибо слово такое имеет большое значение. Очень важен также

вопрос, будет ли это ясно запоминаться или нет.

 

 

                                  Глава 5

 

ОглавлениеГлава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава

9Глава 10Глава 11Глава 12

                                  Книга 5

 

 

Афинянин. Из всех достояний человека вслед за богами душа - самое

божественное, ибо она ему всего ближе. Все, что принадлежит каждому

человеку двояко: одна его часть - высшая и лучшая - господствует, другая -

низшая и худшая - рабски подчиняется. Господствующую свою часть каждый

должен предпочитать рабской. Поэтому я прав, требуя, чтобы каждый почитал

свою душу, ведь, как я говорю, она занимает второе место после богов-владык

и тех, кто за ними следует. А между тем никто из нас, можно сказать, не

почитает душу по-настоящему, но только по видимости. [...] Кто думает

возвеличить душу какими-либо речами, дарами, уступками, но ничуть не

старается сделать ее из худшей лучшею, тот почитает ее лишь по видимости,

но не на самом деле. Всякий человек с раннего детства считает себя в

состоянии все познать, думает, что похвалами он возвеличивает свою душу, и

поэтому охотно позволяет ей делать все, что угодно. Мы же утверждаем, что

поступая так, человек вредит своей душе, а вовсе не возвеличивает ее. Точно

так же, когда человек в каждом отдельном случае считает виновником своих

проступков и многих громадных зол других людей, а не самого себя и когда он

постоянно выгораживает себя, точно он вовсе не виновен, он лишь по

видимости почитает душу, на деле же очень далек от этого, ибо он ей вредит.

Так же и в том случае человек вовсе не оказывает ей почета, но бесчестит

ее, наполняя злом и раскаянием, когда он предается удовольствиям вопреки

наказу и одобрению законодателя. И если, наоборот, он не выдержит до конца

одобряемых законодателем трудов, страхов, болей и скорбей, но уступит им,

то этой уступчивостью он тоже не окажет почета своей душе.

Точно так же, если кто стремится неблаговидным путем приобрести имущество и

обладание таким имуществом для него не тягостно, он всеми этими дарами

вовсе не оказывает почета душе, при этом он очень ее унижает, ибо за

небольшое количество золота продает все, что есть в душе драгоценного и

вместе с тем прекрасного. Короче говоря... во всех этих случаях он крайне

бесчестно и безобразно обращается с самым божественным - со своей душой.

Ведь никто, можно сказать, не принимает в расчет того, что почитается

величайшим наказанием за злодеяние; состоит же это наказание в уподоблении

людям, дурным по самой своей сути, и в том, что вследствие этого

уподобления человек начинает избегать хороших людей и их слов, отходит от

них и прикрепляется к дурным людям, ищет их общества. Сроднившись с этими

людьми, он по необходимости должен поступать так, как, согласно со своей

природой, поступают друг в отношении друга и говорят друг с другом подобные

люди, и ждать от них соответствующего обращения с собой. Впрочем, это даже

не правосудие - ибо правосудие и справедливость есть нечто прекрасное, - но

возмездие, иными словами, страдание, сопутствующее несправедливости.

Говоря в целом, честь наша состоит в том, чтобы следовать лучшему и

улучшать худшее, если оно еще может стать совершеннее.

У человека нет ничего, что было бы больше души способно по своей природе

избегать зла, разыскивать и находить высшее благо. ..

Не золото надо завещать детям, а побольше совестливости. ...Ибо юноши

неизбежно будут весьма бесстыдными там, где бесстыдны даже старики.

Наилучшее воспитание молодых людей, да и самих себя, заключается не во

внушениях, а в явном для всех осуществлении в собственной жизни того, что

внушается другому.

Чтобы приобрести расположение друзей и приятелей в житейском общении с

ними, надо оценивать их услуги выше, чем это делают они сами; наоборот,

наши одолжения друзьям надо считать меньшими, чем это полагают наши друзья

и приятели.

Однако любой должен уметь сочетать яростный дух с величайшей кротостью.

Есть только одно средство избежать тяжких, трудноисцелимых и даже вовсе

неисцелимых несправедливостей со стороны других людей - это бороться с

ними, отражать, побеждать и неуклонно карать их. Никакая душа не может

этого совершить без благородной ярости духа. Что же касается тех, кто

совершает несправедливые, но исправимые поступки, то прежде всего надо

знать, что всякий несправедливый человек бывает несправедливым не по своей

воле. Ибо никто, никогда и нигде не приобретал добровольно ни одного из

величайших зол... Человек несправедливый и обладающий злом заслуживает

всяческого сожаления. Но уместно сожалеть лишь о человеке исправимом; надо

укрощать поднимающуюся ярость духа и не поступать под влиянием огорчения

несдержанно, словно женщина. В отношении же человека, не поддающегося

вразумлению, безусловно скверного и злого, надо дать волю своему гневу. Вот

почему мы сказали, что хорошему человеку надо в каждом отдельном случае

быть и яростным, и кротким.

В душах большинства людей есть врожденное зло, величайшее из всех зол;

каждый извиняет его в себе и вовсе не думает его избегать. Зло это

заключается вот в чем: говорят, что всякий человек по природе любит самого

себя и что таким он и должен быть. Но поистине в каждом отдельном случае

виновником всех проступков человека выступает как раз его чрезмерное

себялюбие. Ибо любящий слеп по отношению к любимому, так что плохо может

судить, что справедливо, хорошо и прекрасно, но всегда склонен отдавать

предпочтение перед истиной тому, что ему присуще. Кто намерен стать

выдающимся человеком, тот должен любить не себя и свои качества, а

справедливость, осуществляемую им самим либо кем-то другим.

Из этого же заблуждения проистекает и то, что всем свое собственное

невежество кажется мудростью. Поэтому-то мы и считаем, что знаем все, тогда

как мы не знаем, можно сказать, ничего. Мы не поручаем другим делать то,

что не умеем, пытаемся все делать сами и неизбежно ошибаемся. Вот почему

каждый человек должен избегать чрезмерного себялюбия, всегда искать тех,

кто лучше его, и не стыдиться ставить их выше себя.

...Припоминание есть прилив уходящей разумности.

Но это вещи скорее божественные, человеческих же мы еще не изложили, а

между тем следовало бы. Ведь мы обращаемся к людям, а не к богам.

Преимущественно человеческими по природе являются удовольствия, страдания,

вожделения. Всякое смертное существо неизбежно подвержено им и в своих

устремлениях очень от них зависит. Поэтому должно хвалить наилучшую жизнь

не только за то, что она своим обликом может стяжать добрую славу, но и за

то, что она приведет нас к тому, к чему все мы стремимся, - именно к тому,

чтобы в течение всей жизни испытывать больше радости и меньше скорби...

Следует заметить, что жизнь любого человека от природы заключена в эти

пределы, и надо уяснить, какой именно жизни мы ждем согласно природе. Если

же мы станем утверждать, что желаем чего-либо вопреки природе, то наши

слова будут следствием лишь неопытности и незнания действительной жизни.

Сколько есть родов жизни и какие они, в отношении которых нам следует

заранее совершать выбор и усматривать в них недобровольное, но желательное

и, сделав такую жизнь законом, одновременно избрав милое, приятное, благое

и прекрасное, жить наисчастливейшим образом, насколько это доступно людям?

Мы можем указать на следующие виды: рассудительную жизнь, разумную,

мужественную, здоровую. Этим четырем видам противоположны четыре других:

безрассудная жизнь, разнузданная, трусливая, нездоровая.

Жизнь всякой людской толпы лишена рассудительности либо по невежеству, либо

из-за отсутствия самообладания, либо по обеим этим причинам. [...] Мы же не

хотим избрать такой род жизни, где перевешивают страдания... В целом мы

можем сказать, что жизнь рассудительная перевешивает разнузданную, разумная

- безрассудную, мужественная - трусливую, ибо в первых как удовольствий,

так и страданий меньше, они незначительнее и реже. Но в первых перевешивают

удовольствия, а во-вторых, наоборот, страдания. [...] Поэтому первые виды

жизни приятнее вторых... Словом, жизнь, причастная добродетели, душевной ли

или телесной, приятнее жизни, причастной пороку.

Относительно очищений государства дело обстоит так: полных очищений

существует немало; одни из них легче, другие более тягостны. Тягостные и

наилучшие мог бы установить лишь тот, кто одновременно является и тираном и

законодателем. Законодатель, лишенный тиранической власти, при установлении

нового государственного строя и законов должен удовольствоваться самыми

мягкими способами очищений. Наилучший способ мучителен совершенно также,

как бывает, когда принимают подобного рода лекарства. При этом способе

правосудие влечет за собой справедливое возмездие; возмездие заканчивается

смертью или изгнанием. Так обыкновенно отделываются от величайших, к тому

же неисцелимых, преступников, чрезвычайно вредных для государства. Более

мягкий способ очищения заключается у нас вот в чем: если неимущие люди,

следуя за своими вождями, выкажут из-за недостатка воспитания склонность

выступить против имущих, это станет болезнью, вкравшейся в государство.

Поэтому их надо выслать прочь, делая это, однако, в высшей степени

дружелюбно и смягчая их удаление названием "переселение". Так или иначе

всякому законодателю надлежит это сделать сразу. ...Когда много ручьев или

потоков вливаются в одно озеро и там сливаются вместе, надо прежде всего

следить, чтобы сливающаяся вода была как можно чище, а для этого надо то

вычерпывать, то отводить воду, устраивая каналы. Стало быть, и всякое

устроение государства сопряжено, как водится, с трудом и опасностью.

Впрочем, сейчас мы занимаемся этим лишь словесно, а не на самом деле.

Поэтому предположим, что наши граждане уже собраны и что уже произведено

разумное их очищение. Мы не дали плохим людям, пытавшимся сделаться

гражданами нашего государства, осуществить свое намерение, ибо мы хорошо

распознали их за достаточный промежуток времени путем всяческих испытаний;

наоборот, хороших людей мы привлекли, обходясь с ними по мере сил

дружелюбно и милостиво.

...страшного и опасного спора о переделе земли и о снятии долгов. [...]

Остается, можно сказать, только одно - молиться, чтобы переход этот

осуществился незаметно, мало-помалу и в течение долгого времени.

...Бедность заключается не в уменьшении имущества, а в увеличении

ненасытности.

Создается ли с самого начала новое государство или переустраивается

выродившееся старое, все равно никто из имеющих разум не станет колебать

ничего, касающегося богов и святынь...

...Мы строим государство лишь второе по сравнению с наилучшим. [...]

Наилучшим является первое государство, его устройство и законы. Здесь все

государство тщательнейшим образом соблюдает древнее изречение, гласящее,

что у друзей взаправду все общее. Существует ли в наше время где-либо и

будет ли когда, чтобы общими были жены, дети, все имущество и чтобы вся

собственность, именуемая частной, всеми средствами была повсюду устранена

из жизни? Чтобы измышлялись по мере возможности средства так или иначе

сделать общим то, что от природы является частным, - глаза, уши, руки, -

так, чтобы казалось, будто все сообща видят, слышат и действуют, все

восхваляют или порицают одно и то же? По одним и тем же причинам все будут

радоваться или огорчаться, а законы по мере сил сплотят в единое целое

государство, выше которого в смысле добродетели, правильности и блага никто

никогда не сможет установить. Если такое государство устрояют где-нибудь

боги или сыновья богов и обитают в нем больше чем по одному, то это -

обитель радостной жизни.

Ведь по пословице, даже бог не может противиться необходимости.

...Большинство... считает, будто хороший законодатель должен стремиться

видеть свое государство великим; будто он дает хорошие законы, думая о том,

чтобы государство было как можно богаче, что бы оно обладало золотыми и

серебряными рудниками и владычествовало над большинством государств как на

море, так и на суше. Надо было бы добавить: надлежащий законодатель должен

стремиться к тому, чтобы его государство было наилучшим и счастливейшим.

Это отчасти исполнимо, отчасти нет. Устроитель пожелал бы исполнимого;

желать же неисполнимого было бы тщетно, тут напрасны даже попытки.

Например, устроитель пожелал бы, чтобы граждане стали добродетельными, а

вместе с тем и неизбежно счастливыми; стать же очень богатыми, оставаясь

добродетельными, невозможно - по крайней мере богатыми в том смысле, как

это понимает большинство. Ведь богатыми называют тех избранных людей,

которые приобрели имущество, оцениваемое огромной суммой, хотя бы сам

владелец и был дурным человеком. Но одновременно быть и очень хорошим, и

очень богатым невозможно. ...Если кто приобретает и честным, и бесчестным

путем, его барыши вдвое больше, чем у того, кто приобретает одним только

честным. Издержки же тех, кто не желает тратиться ни на прекрасное, ни на

постыдное, вдвое меньше издержек прекрасных людей на прекрасные нужды. При

таких двойных доходах и половинных расходах одного разве разбогатеет

другой, тот, кто поступает прямо наоборот? [195]

Было бы прекрасно, если бы каждый член колонии обладал и всем остальным

имуществом в равной доле со всеми. Но это невозможно... В зависимости от

величины имущества надо установить четыре класса, назвав их: первый,

второй, третий, четвертый или как-нибудь иначе. Граждане либо пребывают в

своем классе, либо, разбогатев или обеднев, переходят в подобающий каждому

из них класс.

Кроме того, я установил бы как вытекающий из предыдущего и следующий вид

закона: ведь мы утверждаем, что в государстве, не причастном величайшей

болезни, более правильным названием которой было бы "междоусобие" или

"раздор", не должно быть ни тяжкой бедности среди некоторых граждан, ни в

свою очередь богатства, ибо бедность и богатство взаимно порождают друг

друга. Вот и надо теперь законодателю установить пределы бедности и

богатства.

Но мы должны вообще иметь в виду еще вот что: всему указанному сейчас вряд

ли когда-нибудь выпадет удобный случай для осуществления, так, чтобы все

случилось по нашему слову. Найдутся ли люди, которые не возмутятся подобным

устройством общества и которые в течение всей жизни станут соблюдать

установленную умеренность в имуществе и рождении детей, о чем мы упоминали

раньше, или люди, которые расстанутся с золотом и всем тем, что будет

запрещено законодателем? [...] Все это точно рассказ о сновидении или лепка

государства и граждан из воска!

Но я держусь того мнения, что правильнее всего в каждом наброске будущего

не опускать ничего из самого прекрасного и истинного; это будет служить

образцом, к которому мы должны стремиться. Если там встретится что-либо

неосуществимое, то, конечно, его нужно будет избегать и не стремиться к его

выполнению. [...] Ведь даже самый захудалый ремесленник, намереваясь

создать что-либо заслуживающее внимания, должен постоянно сообразовываться

с сутью дела.

Следуя общему правилу, надо считать числовое распределение и разнообразие

числовых отношений полезным для всего, безразлично, касается ли это

отвлеченных чисел или же тех, что обозначают длину, глубину, звуки и

движение - прямое, вверх и вниз или же круговое. Законодатель должен все

это иметь в виду и предписать всем гражданам по мере их сил не уклоняться

от этого установления. Ибо для хозяйства, для государства, наконец, для

всех искусств ничто так не важно и ни какая наука не имеет такой

воспитательной силы, как занятие числами. Самое же главное то, что людей,

от природы вялых и невосприимчивых, это занятие с помощью божественного

искусства пробуждает и делает вопреки их природе восприимчивыми,

памятливыми и проницательными. Если еще с помощью других законов и занятий

удастся изгнать неблагородную страсть к наживе из душ тех, кто собирается

усвоить себе на пользу эту науку, то все это вместе было бы прекрасным и

надлежащим воспитательным средством. В противном случае вместо мудрости

незаметно получится, так сказать, лишь плутовство, как это теперь можно

наблюдать у египтян, финикиян и у многих других народов.

 

 

                                  Глава 6

 

ОглавлениеГлава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава

9Глава 10Глава 11Глава 12

                                  Книга 6

 

 

Афинянин. Следующее: всякому ясно, что законодательство - великое дело. Но

если хорошо устроенное государство поставит непригодную власть над хорошо

установленными законами, то законы эти не принесут никакой пользы и

положение создается весьма смешное; более того, это наносит государству

величайший ущерб и приводит его к гибели. [...]

Потому, видишь ли, и надо, чтобы лица, законно домогающиеся

правительственных должностей, предоставили достаточное доказательство

добродетели как своего рода, так и своей собственной, начиная с детства и

вплоть до времени избрания. В свою очередь и будущие избиратели должны быть

хорошо воспитаны, в духе законов, чтобы путем порицания или одобрения либо

выбрать, либо отвергнуть избираемого - смотря по заслугам каждого.

Выборы, проводимые таким образом, занимают середину между монархическим и

демократическим устройством. Ведь рабы никогда не станут друзьями господ,

так же как люди никчемные никогда не станут друзьями людей порядочных, хотя

бы они занимали и равные по почету должности. Ибо для неравных равное стало

бы неравным, если бы не соблюдалась надлежащая мера.

Но любому человеку нелегко усмотреть самое истинное и наилучшее равенство,

ибо это - суждение Зевса. Людям его уделяется совсем немного, но, поскольку

оно уделено государству или частным лицам, оно создает все блага. Большему

оно уделяет больше, меньшему - меньше, каждому даря то, что соразмерно его

природе.

Подобно тому как корабль, плывущий в море, нуждается в постоянном страже и

днем и ночью, точно так же и государство держит свой путь среди бурного

натиска остальных государств, рискуя подвергнуться всевозможным козням.

Поэтому неустанно, с утра до ночи и с ночи до утра, правители должны

приходить на смену правителям, а стражи должны сменять стражей. Толпа

никогда не сумеет быстро добиться этого.

В стране надо сделать все непроходимым для врагов, для друзей же возможно

более проходимым - и для людей, и для вьючных животных, и для стад.

...Не может стать достойным похвалы господином тот, кто не был раньше

подвластным; поэтому более, чем умением хорошо властвовать, должно

хвалиться умением хорошо подчиняться, прежде всего - умением подчиняться

законам...

Из-за постыдных же поблажек и малодушия, думаю я, обычно снова возникают

труды.

Всевозможные блага в государстве производит то, что причастно порядку и

закону. А беспорядок или плохие порядки разрушают большую часть других,

хороших порядков.

Всякий человек должен хорошо поразмыслить хотя бы над тем, что род людской

либо вовсе не имел никакого начала, так что не будет ему и конца, но он был

всегда и всячески будет, либо что со времени его возникновения протекло

неизмеримое количество времени.

 

 

                                  Глава 7

 

ОглавлениеГлава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава

9Глава 10Глава 11Глава 12

                                  Книга 7

 

 

Афинянин. В самом деле, в частной и семейной жизни каждого человека есть

много мелочей, совершающихся не на виду у всех; здесь, под влиянием личного

страдания, удовольствия и вожделения, легко возникают явления,

противоречащие советам законодателя, почему нравы граждан оказываются

разнообразными и непохожими друг на друга, а это - беда для государства.

Однако было бы неблаговидно и вместе с тем непристойно давать тут законы и

устанавливать указания, насколько явления эти незначительны, хоть и часты.

С другой стороны, если люди привыкнут поступать противозаконно в часто

повторяющихся мелочах, то это поведет к гибельной порче самих законов,

пусть и установленных в письменной форме. Поэтому, хотя и затруднительно

дать здесь законы, тем не менее промолчать невозможно.

...Тщетно было бы надеяться на прочность законодательства в вопросах

общественных, если не предусмотрен надлежащий распорядок в частной жизни.

...Когда матери хотят, чтобы заснуло дитя, а ему не спится, они применяют

вовсе не покой, а, напротив, движение, все время укачивая дитя на руках.

Они прибегают не к молчанию, а к какому-нибудь напеву, словно наигрывая

детям на флейте. Подобным же образом врачуют и вакхическое исступление,

применяя вместе а с движением пляску и музыку.

То и другое состояние сводится к страху, страх же возникает вследствие

дурного расположения души. Когда к подобным состояниям примешивается

внешнее сотрясение, это внешнее движение берет верх над движением

внутренним, состоящем в страхе и неистовстве. Одержав верх, оно как бы

создает в душе безветрие и успокоение.

...Всякая душа, которой свойственен с младенчества страх, с течением

времени еще больше к нему приучается. И любой скажет, что здесь происходит

упражнение не столько в мужестве, сколько в трусости.

И наоборот, мы сказали бы, что занятие, с малых лет развивающее мужество,

заключается в умении побеждать нападающие на нас боязнь и страх.

...Изнеженность делает характер детей тяжелым, вспыльчивым и очень

впечатлительным к мелочам; наоборот, чрезмерно грубое порабощение детей

делает их приниженными, неблагородными, ненавидящими людей, так что в конце

концов они становятся непригодными для совместной жизни.

Если попытаться в течение указанных трех лет применять всякие средства,

чтобы наш воспитанник по мере сил, возможно меньше подвергался боли, страху

и любому страданию, - разве, по нашему, это не сделает его душу веселой и

радостной?

Но надо избегать изнеженности, надо наказывать детей, однако так, чтобы не

задеть их самолюбия; здесь следует поступать так, как обычно и делают в

отношении рабов, о чем мы уже говорили: не надо позволять тем, кто

наказывает, оскорблять подвергающегося наказанию, так как это вызовет у

него раздражение, но нельзя и баловать отсутствием наказаний. Точно так же

надо поступать и с детьми свободнорожденных.

Согласно моему утверждению, в правильной жизни не надо стремиться к

наслаждениям, и в свою очередь не следует совсем избегать страданий. Надо

довольствоваться чем-то средним, о чем я сейчас упомянул, обозначив это как

радостное...

Все то, что мы сейчас разобрали, относится к неписанным обычаям, как

называет их большинство. То, что именуют дедовскими законами, есть не что

иное, как совокупность подобных правил. [.. .] Обычаи эти связуют любой

государственный строй; они занимают середину между письменно установленными

законами и теми, что будут еще установлены. [...] Если их хорошо установить

и ввести в жизнь, они будут в высшей степени спасительным покровом для

современных им писанных законов. Если же по небрежности преступить границы

прекрасного, все рушится; это все равно как если бы удалили внутренние

основы возведенного строителями здания; и так как одно поддерживает другое,

то при ниспровержении древних оснований обваливается и все позднейшее

великолепное сооружение.

Я утверждаю: ни в одном государстве никто не знает, что характер игр очень

сильно влияет на установление законов и определяет, будут ли они прочными

или нет.

Если взглянуть на тело, можно заметить, как оно привыкает к разной еде,

разным напиткам, к трудам. Сперва все это вызывает расстройство, но затем,

с течением времени, из этого возникает соответствующая всему этому плоть;

тело знакомится, свыкается с этим укладом жизни, любит его, испытывает при

нем удовольствие, здоровеет и чувствует себя превосходно. [...] Надо

думать, что то же бывает и с образом мыслей и душевной природой людей.

[...] Любая душа благоговейно боится поколебать что-либо из установленных

раньше законов. Так вот законодателю и надо придумать какое-то средство,

чтобы в его государстве каким-то способом было осуществлено именно это. Что

касается меня, то я усматриваю это средство в следующем. Ведь изменения в

играх молодых людей все считают, как мы говорили раньше, просто игрой, в

высшей степени несерьезной... Здесь не принимают в расчет вот чего: те

дети, которые вводят новшества в свои игры, неизбежно станут взрослыми и

при этом иными людьми, чем те дети, что были до них; а раз они станут

иными, они будут стремиться и к иной жизни и в этом своем стремлении

пожелают иных обычаев и законов. Но если дело идет об изменении нравов,

когда люди нередко начинают хвалить то, что раньше порицали, и порицать то,

что раньше хвалили, то, думаю я, к этому более, нежели к чему-то другому,

надо бы отнестись с величайшей осмотрительностью.

Всякий юноша, не говоря уже о стариках, увидев или услыхав что-то

редкостное и необычное, не уступит легко в трудном споре и не примет сразу

решение, но остановится, очутившись словно бы на распутье. Один ли он

совершает свой путь или с другими людьми, но, раз он не слишком хорошо

знает дорогу, он будет спрашивать и самого себя, и других о том, что его

затрудняет, и двинется дальше не прежде, чем исследует основательно свой

путь и то, куда он ведет.

Небезопасно чтить хвалебными песнями и гимнами живых людей, пока они не

пройдут свой жизненный путь и не увенчают его прекрасным концом.

Человек, который, начиная с детства и вплоть до разумного, зрелого

возраста, сживается с рассудительной и умеренной Музой, услышав враждебную

ей Музу, презирает ее и считает неблагородной; кто же воспитался на

расхожей, сладостной Музе, тот говорит, что противоположная ей Муза холодна

и неприятна. Поэтому, как сейчас было сказано, в смысле приятности или

неприятности ни одна из них не превосходит другую. Зато первая чрезвычайно

улучшает жизнь людей, на ней воспитавшихся, вторая же - ухудшает.

Следует признать, что все величавое и склоняющееся к смелости имеет

мужественное обличье, то же, что тяготеет к скромности и благопристойности,

более сродни женщинам...

Я утверждаю, что в серьезных делах надо быть серьезным, а в несерьезных -

не надо. Этому-то и надо следовать; пусть каждый мужчина и каждая женщина

пусть проводят свою жизнь, играя в прекраснейшие игры, хотя это и

противоречит тому, что теперь принято.

Каждый должен как можно дольше и лучше провести свою жизнь в мире. Так что

же, наконец, правильно? Надо жить играя. Что ж это за игра?

Жертвоприношения, песни, пляски, чтобы суметь снискать к себе милость

богов, а врагов отразить и победить в битвах.

Какой же образ жизни станут вести люди, в должной мере снабженные всем

необходимым? Ремесла там поручены чужеземцам; земледелие предоставлено

рабам, собирающим с земли жатву достаточную, чтобы люди жили в

довольстве... Но неужели не осталось ни одного необходимого и вполне

приличного дела для людей, соблюдающих такой распорядок? Или каждый из них

должен лишь жить, жирея наподобие скота? Нет, утверждаем мы, это и

несправедливо, и нехорошо, да и невозможно, чтобы живущего так не постигла

должная кара. А состоит она в том, что праздное и беспечно разжиревшее

существо становится добычей другого существа, закаленного мужеством и

трудами. Мы утверждаем, что людям, живущим указанным способом, остается на

долю очень немаловажное дело; наоборот, оно самое важное из всего, что

предписывается справедливым законодательством. В самом деле, даже у тех,

кто домогается победы в Пифийских или Олимпийских играх, вовсе нет досуга

для прочих житейских дел; вдвое или еще больше недосуг тому, кто проводит

свою жизнь в заботах о всяческой добродетели, телесной и душевной, как это

и было вполне правильно указано. Поэтому никакие посторонние занятия не

должны служить помехой для того, что дает телу подобающую закалку в трудах,

душе же - занятия и навыки. Кто станет осуществлять именно это и будет

стремиться достичь достаточного совершенства души и тела, тому, пожалуй, не

хватит для этого всех ночей и дней.

Правители, бодрствующие по ночам в государствах, страшны для дурных людей -

как врагов, так и граждан, - но любезны и почтенны для людей справедливых и

здравомыслящих; полезны они и самим себе, и всему государству.

Без пастуха не могут жить ни овцы, ни другие животные; так и дети не могут

обойтись без каких-то руководителей, а рабы без господ. Но ребенка гораздо

труднее взять в руки, чем любое другое живое существо. Ведь чем меньше

разум ребенка направлен в надлежащее русло, тем более становится он

шаловливым, резвым и вдобавок превосходит дерзостью все остальные существа.

Поэтому надо обуздывать его всевозможными средствами...

...Я нахожу, что речи наши во многом подобны поэзии. И может быть, ничего

удивительного нет в том, что взирая на мои речи в целом, я испытываю

радостное чувство. В самом деле, из большинства сказанных речей, которые я

знаю или слышал в стихах или в прозе, они мне показались самыми сообразными

и наиболее подходящими для слуха молодых людей.

Что же касается возбуждения смеха и шуточного подражания в слове, пении и

пляске действиям людей, безобразных телом и со скверным образом мыслей, то

это еще нужно рассмотреть и объяснить.

В самом деле, без смешного нельзя познать серьезного; и вообще

противоположное познается с помощью противоположного, если только человек

хочет быть разумным. Зато одновременно осуществлять то и другое невозможно,

если опять-таки человек хочет быть хоть немного причастным добродетели. Но

именно поэтому-то и надо ознакомиться со всем этим, чтобы по неведению не

сделать и не сказать когда-то совершенно некстати чего-то смешного.

Подобные подражания надо предоставить рабам и чужеземным наемникам. Никогда

и ни в коем случае не следует заниматься этим серьезно...

Итак, вы - творцы, мы - тоже творцы. Предмет творчества у нас один и тот

же. Поэтому мы с вами соперники и по искусству, и по состязанию в

прекраснейшем действе. Один лишь истинный закон может по своей природе

завершить наше дело; на него у нас и надежда. Так не ожидайте же, что

когда-нибудь мы так легко позволим вам раскинуть у нас на площади шатер и

привести сладкоголосых артистов, оглушающих нас звуками своего голоса;

будто мы дадим вам витийствовать перед детьми, женщинами и всей чернью и об

одних и тех же занятиях говорить не то же самое, что говорим мы, но большей

частью даже прямо противоположное. В самом деле, мы - да и все государство

в целом, - пожалуй, совершенно сошли бы с ума, если бы предоставили вам

возможность делать то, о чем сейчас идет речь, если бы должностные лица не

обсудили предварительно, допустимы ли и пригодны ли ваши творения для

публичного исполнения или нет. Поэтому теперь вы, потомки изнеженных Муз,

покажите сначала правителям ваши песнопения для сравнения с нашими. Если

они окажутся такими же или если ваши окажутся даже лучшими, мы дадим вам

хор. В противном случае, друзья мои, мы этого никогда не сможем сделать.

Итак, для свободных людей остаются еще три предмета обучения: счет и

арифметика составляют один предмет; измерение длины, плоскости и глубины -

второй; третий касается взаимного движения небесных светил... Трудиться над

доскональным изучением всего этого большинству людей не надо, но только

лишь некоторым. [...] Однако правильно говорится, что большинство людей не

имеют необходимых сведений в этой области и пребывают в невежестве...

Многого недостает человеку, чтобы стать божественным, если он не может

распознать, что такое единица, два, три и вообще, что такое четное и

нечетное; если он вовсе не смыслит в счете; если он не в состоянии

рассчитать ночь и день; если он ничего не знает об обращении Луны, Солнца и

остальных звезд. [272]

...Но еще более боюсь я людей, прикоснувшихся к этим наукам, но

прикоснувшихся плохо. Полное невежество вовсе не так страшно и не является

самым великим из зол, а вот многоопытность и многознание, дурно

направленные, - это гораздо более тяжкое наказание.

Разве все мы, эллины, не полагаем, что длина и ширина так или иначе

соизмеримы с глубиной или что ширина и длина соизмеримы друг с другом?

...Это никоим образом невозможно...

...Все мы, эллины, заблуждаемся относительно великих богов - Солнца и Луны.

[...]

Мы говорим, что они никогда не движутся одним и тем же путем, так же как

некоторые другие звезды, и поэтому мы их называем блуждающими.

Друзья мои, это мнение о блуждании Луны, Солнца и остальных звезд

неправильно. Дело обстоит как раз наоборот. Каждое из этих светил сохраняет

один и тот же путь; оно совершает не много круговых движений, но лишь одно.

Это только кажется, что оно движется во многих направлениях.

Кроме законов есть и нечто иное, занимающее по своей природе среднее место

между наставлением и законом. ...Законодатель должен не только начертать

законы, но и, кроме того, включить в свой набросок мнение о том, что

прекрасно и что нет. А образцового гражданина это должно обязывать ничуть

не меньше, чем предписания, за неисполнение которых законы грозят

наказанием.

 

 

                                  Глава 8

 

ОглавлениеГлава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава

9Глава 10Глава 11Глава 12

                                  Книга 8

 

 

Афинянин. В самом деле, общность души и тела ничуть не лучше их разобщения,

я это серьезно готов утверждать.

Поэтому государство наше, как и любой отдельный в нем человек, должно жить

счастливо, а те, кто счастливо живет, по необходимости должны прежде всего

не обижать друг друга и не подвергаться обидам со стороны других. Первое из

двух этих условий не столь уж трудное, но очень трудно обладать такой

силой, чтобы не подвергаться обидам. [...] И раз дело обстоит таким

образом, каждый должен упражняться в войне не на войне, а в мирной жизни.

Поэтому разумное государство должно уделять воинским упражнениям в лагерях

каждый месяц не меньше одного дня, лучше же - больше, если так решат

правители; при этом не надо бояться ни холода, ни жары. ...Надо, чтобы при

этом происходили торжественные бои, по возможности наглядно воспроизводящие

настоящие. Для каждого отдельного состязания надо установить победные

награды и отличия. Граждане будут восхвалять друг друга или порицать,

смотря по тому, каким кто себя выкажет на состязаниях да и вообще в своей

жизни.

По всей стране граждане должны будут вступать друг с другом в борьбу,

борясь за захват каких-нибудь мест, устраивая засады и вообще подражая

военным действиям. Они будут метать ядра и пускать стрелы, по возможности

подобные настоящим, пользуясь не совсем безопасными снарядами, чтобы это

была не просто безопасная взаимная забава, но присутствовал бы и страх,

тогда обнаружится, у кого есть присутствие духа, а у кого нет. Первым

оказывается почет, вторые же предаются бесчестью. Таким образом, все

государство, пока оно существует, все время должным образом подготовляется

к настоящему бою. Если при этом кто-нибудь даже лишится жизни, то,

поскольку убийство произошло невольно, руки убийцы считаются чистыми, после

того как он по закону совершит очищение. Законодатель держится того мнения,

что смерть немногих людей будет восполнена рождением других, притом не

худших, чем были погибшие. Если же исключить здесь страх, то нельзя будет

найти средство отличать лучших людей от худших, а это будет для государства

значительно большей бедой.

...Из-за страсти к богатству, поглощающей весь досуг, люди не заботятся ни

о чем, кроме своего собственного достатка. [...] Это и следует признать

одной из причин, почему государства не желают серьезно вводить как

упомянутые обычаи, так и вообще любой другой достойный обычай. Из-за

ненасытной страсти к золоту и серебру всякий готов прибегнуть к любым

уловкам и средствам, достойные ли они или нет, лишь бы разбогатеть.

Благочестив ли поступок или нечестен и безусловно позорен, это его не

трогает, лишь бы только обрести обильную пищу, питье и, словно зверь,

предаваться всевозможному сладострастию. [...]

Следовательно, то, о чем я говорю, есть одна из причин, не дающих

государствам развивать хорошие навыки в чем бы то ни было, в том числе и в

военном искусстве. Из людей, по природе своей вообще-то порядочных, она

создает купцов, корабельщиков, всевозможных прислужников; из храбрецов -

разбойников, подкапывателей стен, святотатцев, драчунов и тиранов; иной раз

они даже вовсе не плохи, но так уж им непосчастливилось.

...Причиной служит также и государственный строй: демократический,

олигархический, тиранический. Впрочем, ни то, ни другое, ни третье не есть

даже государственный строй, все это скорее может быть названо длительной

междоусобицей, ибо ни одно из этих устройств не принимается добровольно, но

держится постоянным насилием и произволом, подавляющим волю подданных.

Властитель же, опасаясь своих подданных, добровольно никогда не допустит,

чтобы они стали достойными, богатыми, сильными, мужественными и вообще

сведущими в ратном деле. Таковы две главные причины почти всех бед...

Однако ни той, ни другой причине нет места в том государстве, о котором у

нас идет речь и для которого мы устанавливаем законы. У граждан там будет

величайший досуг; они не будут зависеть друг от друга: думаю, что при таких

законах они совсем не будут сребролюбивыми. Поэтому только такое

государственное устройство из всех существующих ныне, естественное и

одновременно разумное, сможет осуществить то воспитание, о котором мы

говорили, и те военные забавы, обсуждение которых мы правильно завершили в

нашей беседе.

В наше время для этого, видно, нужен очень отважный человек, который особо

бы чтил откровенность и не скрыл бы своего мнения относительно высшего

блага для государства и граждан, который установил бы среди людей с

порочной душой должные правила поведения, соответствующие всему

государственному порядку. Ему пришлось бы восстать против самых сильных

страстей; ни один человек не пришел бы ему на помощь; в полном одиночестве

он следовал бы одним лишь доводам разума.

...Всякий станет осуждать мягкотелость человека, который уступает

удовольствиям и не в состоянии им сопротивляться. И разве любой не

подвергнет порицанию того человека, который решается на подражание образу

женщины.

Они отважились воздерживаться от того, что большинство называет

блаженством, ради победы в борьбе, в беге и других таких состязаниях; так

неужели же наши дети не совладают с собой ради гораздо лучшей победы?

Чарующую красоту этой победы мы, естественно, станем изображать им с самого

детства в мифах, изречениях и песнях.

Клиний. Какая же это победа?

Афинянин. Победа над удовольствиями, которая сделает блаженной их жизнь;

уступка же удовольствиям повлечет за собой жизнь совершенно иную.

Все развращенные по своей природе люди - мы их называем побежденными

собственной слабостью - составляют один род; остальные три рода граждан

окружают их со всех сторон и принуждают не преступать законов.

Бывает, что соседи причиняют друг другу много мелочного вреда, и это, часто

повторяясь, порождает тягостное чувство вражды, так что соседство

становится невыносимым и горьким. Поэтому каждый сосед должен всячески

остерегаться, чтобы не подать соседу повода к вражде как вообще, так и в

особенности при запашке чужой земли. Причинить вред вовсе не трудно - это

может всякий, а вот оказать помощь доступно не всякому.

Нельзя требовать, чтобы верховный устроитель государства установил законы

для всех мелочей - такие законы по плечу и любому законодателю.

 

 

                                  Глава 9

 

ОглавлениеГлава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава

9Глава 10Глава 11Глава 12

                                  Книга 9

 

 

Афинянин. Устанавливать законы для предотвращения подобных проступков и

наказания за них, коль скоро они совершены, в предположении, что такие люди

непременно встретятся, - вот в этом-то, повторяю, и есть что-то позорное.

Мы ведь не то что древние законодатели. ... Законы свои они давали детям

богов, героям, то есть существам также божественным. Нет, мы - люди и даем

теперь законы семени людей; поэтому мы вправе бояться, что у нас встретятся

граждане с природой неподатливой, точно рог, так что их ничем не проймешь.

Впрочем, не хотелось бы даже думать, что получивший правильное воспитание

гражданин может когда-либо остро заболеть этой болезнью, зато много попыток

подобного рода можно ожидать со стороны принадлежащих гражданам слуг,

чужеземцев и их рабов.

Дело в том, что по закону ни одно наказание не имеет в виду причинить зло.

Нет, наказание производит одно из двух действий: оно делает наказываемого

либо лучшим, либо менее испорченным.

Вообще никто никогда не должен оставаться безнаказанным за какой бы то ни

было проступок, даже если совершивший его бежал за пределы государства.

Кто стремится сделать законы рабами людей и заставляет государство

подчиняться партиям, того, раз он при этом прибегает к насилию, возбуждая

противозаконное восстание, надо считать самым отъявленным врагом

государства в целом. А кто, хотя и не имеет ничего общего ни с кем из

подобных людей, при отправлении главнейших государственных должностей не

обратил внимания на такие явления или, хотя и обратил, из трусости не встал

на защиту отечества, - такого гражданина следует числить на втором месте в

смысле испорченности. [309]

Посрамление и наказание отца не распространяются ни на кого из детей,

исключение составляют те дети, чей отец и деде, и отец деда - все подряд

были присуждены к смерти.

Эти записи должны походить на людей разумных и любвеобильных, подобных отцу

и матери. Неужели надо считать дело оконченным, если на стенах будут

начертаны законы, подобные тирану и деспоту, полные угроз?

Не надо беспокоиться, если в ходе законодательного труда мы одно уже сумели

установить, другое же пока только подвергаем рассмотрению. Ведь мы еще не

законодатели; мы только ими становимся и, возможно, скоро станем.

Вспомним, что раньше мы прекрасно сказали: относительно справедливости у

нас царит полнейшая сумятица и неразбериха.

Так вот, пусть не считают при рассмотрении любого вреда, нанесенного

несправедливостью, что здесь бывает два вида несправедливых поступков:

во-первых - умышленные, во-вторых - неумышленные. Дело в том, что вред,

причиняемый невольно, встречается не реже и вредит не меньше всякого рода

добровольно причиняемого вреда. Дело, пожалуй, друзья мои, вот в чем: не

потому приходится попросту считать одно справедливым, а другое

несправедливым, что человек дал кому-нибудь что-то свое или, наоборот,

отнял у кого-нибудь что-то; нет, законодателю надо смотреть, каковы были по

отношению к справедливости намерения и образ действий человека, когда он

оказал кому-нибудь услугу или нанес какой-нибудь вред. Надо обращать

внимание на две различные стороны: на справедливость и на вред. С помощью

законов надо, насколько возможно, возместить нанесенный вред, спасая то,

что гибнет, поднимая то, что по чьей-то вине упало, и леча то, что умирает

или ранено. Коль скоро проступок искуплен возмездием, надо попытаться с

помощью законов из каждого случая раздоров и вреда сделать повод для

установления между виновником и пострадавшим дружеских отношений.

В свою очередь что касается несправедливого нанесения вреда из-за корысти,

когда кто-то, причиняя другому несправедливость, обогащается, то, поскольку

здесь зло исцелимо, его надо исцелить, считая это душевной болезнью.

Если законодатель заметит, что человек тут неисцелим, то какое наказание

определит он ему по закону? Законодатель осознает, что для самих этих людей

лучше прекратить свое существование, расставшись с жизнью; тем самым они

принесли бы двойную пользу всем остальным людям: они послужили бы для

других примером того, что не следует поступать несправедливо, а к тому же

избавили бы государство от присутствия дурных людей. Таким образом,

законодатель вынужден назначить в наказание таким людям именно смерть, а не

что-то иное.

...В самой душе по природе есть либо какое-то состояние, либо какая-то ее

часть - яростный дух; это сварливое, неодолимое свойство внедрилось в душу

и своей неразумной силой многое переворачивает вверх дном. [...]

А удовольствие мы не отождествляем с яростным духом. Оно владычествует,

говорили мы, благодаря силе, противоположной этому духу. С помощью

убеждения, соединенного с насилием и обманом, оно осуществляет все, чего

только не пожелает. [...]

Не будет ошибкой в качестве третьей причины проступков указать на

невежество. Со стороны законодателя было бы лучше разделить это невежество

на два вида: простое невежество, которое можно считать причиной легких

проступков, и двойное, когда невежда одержим не только неведением, но и

мнимой мудростью, - точно он вполне сведущ в том, что ему вовсе неведомо.

Если сюда присоединяется сила и мощь, то это можно считать причиной

крупнейших и грубейших проступков; если же сюда присоединяется слабость, то

возникают детские и старческие заблуждения.

Пожалуй, все мы признаем, что одни из нас сильнее удовольствий и ярости, а

другие - слабее.

Но неслыханно, чтобы одни из нас были сильнее невежества, а другие -

слабее.

Все эти три свойства - [яростный дух, склонность к удовольствиям и

невежество] - заставляют нас искать удовлетворения их желаний и нередко

влекут нас в противоположные стороны. [...]

Так вот, теперь я могу ясно и прямо определить, как я понимаю различие

между справедливостью и несправедливостью. Тираническое господство в душе

ярости, страха, удовольствия, страдания, зависти и страстей я считаю

несправедливостью вообще, все равно, наносит это кому-нибудь вред или нет.

Напротив, господство в душе представлений о высшем благе, каких бы

воззрений ни держалось государство или частные лица на возможность его

достижения, делает всякого человека порядочным. Хотя бы он и совершил

какой-нибудь ложный шаг, все равно надо считать вполне справедливым

поступок, совершенный подобным образом, и все, что происходит под

руководством такого начала, является наилучшим для человеческой жизни.

Многие относят такое нанесение вреда к невольной несправедливости. Мы

сейчас не станем спорить из-за названий, зато в первую очередь как можно

лучше запомним выяснившееся сейчас наличие трех видов проступков. Итак...

ярость и страх составляют у нас один их вид. [...]

Второй вид проступков проистекает из-за удовольствий и, с другой стороны,

из-за страстей; третий вид связан со стремлением к осуществлению надежд и

правильного мнения о наивысшем благе.

Самое великое зло - это господство страсти, когда душа дичает от

вожделений. Всего более это проявляется в том, к чему у большинства имеется

самое глубокое и сильное вожделение, то есть в силе, которая вследствие

дурных природных свойств и воспитания порождает тысячи побуждений к

ненасытному и беспредельному стяжанию имущества либо денег. Причиной же

невоспитанности служит распространенное среди эллинов и варваров мнение,

превратно восхваляющее богатство. Признавая богатство первым из благ -

между тем как на самом деле оно стоит лишь на третьем месте, - они портят и

самих себя, и свое потомство. Насколько лучше и прекраснее было бы, если бы

во всех государствах господствовал истинный взгляд на богатство: оно

существует ради тела, тело же существует ради души. Раз имеются блага, ради

которых и существует богатство, значит, его надо поставить на третье место

- после телесных и душевных качеств. Положение это учит, что человек,

желающий быть счастливым, должен не стремиться к обогащению, но быть

богатым, сохраняя справедливость и рассудительность. В этом случае в

государствах не было бы убийств, которые требуют для своего искупления

других убийств. [...] На втором месте стоит честолюбие, порождающее в

одержимой им душе зависть, которая с трудом уживается прежде всего со своим

владельцем, а затем и с лучшими людьми в государстве. На третьем месте

стоят низменные и неправедные страхи, которые вызывают много убийств...

Как мы различили разные виды убийства, так нужно различать и виды ранений:

одни из них причиняются невольно, другие - в состоянии ярости, третьи - под

влиянием страха, четвертые - с сознательным умыслом. Относительно всего

этого надо предварительно сказать вот что: людям необходимо установить

законы и жить по законам, иначе они ничем не будут отличаться от самых

диких зверей. Причина здесь та, что природные качества человека далеко не

достаточны, чтобы распознавать все полезное для человеческого общежития

или, даже распознав это, всегда быть в состоянии осуществлять высшее благо

и стремиться к нему. Прежде всего трудно распознать, что истинное искусство

государственного правления печется не о частных, но об общих интересах -

ведь эта общность связует, частные же интересы разрывают государство - и

что как для того, так и для другого, то есть для общего и для частного,

полезно, если общее устроено лучше, чем частное. Во-вторых, даже если кто

распознает, что от природы обстоит все именно так, и усвоит это в

достаточной мере на деле, то впоследствии, став неограниченным и

самовластным главой государства, он ни в коем случае не сумеет остаться при

этих взглядах и не сочтет нужным всю свою жизнь поддерживать в государстве

общие нужды, предоставляя частным нуждам следовать за общими. Нет, смертная

его природа всегда будет увлекать его к корысти и служению своим личным

интересам. Безрассудно избегая страданий и стремясь к удовольствиям, она

поставит их выше того, что более справедливо и лучше. Себя самое она

ввергнет в мрак и в конце концов преисполнит всяческим злом и себя, и все

государство в целом. Ведь если бы по воле божественной судьбы появился

когда-нибудь человек, достаточно способный по своей природе к усвоению этих

взглядов, то он вовсе не нуждался бы в законах, которые бы им управляли. Ни

закон, ни какой бы то ни было распорядок не стоят выше знания. Не может быт

разум чьим-то послушным рабом; нет, он должен править всем, если только по

своей природе подлинно свободен. Но в наше время этого нигде не встретишь,

разве что только в малых размерах. Поэтому надо принять то, что после

разума находится на втором месте, - закон и порядок, которые охватывают

своим взором многое, но не могут охватить всего.

 

 

                                  Глава 10

 

ОглавлениеГлава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава

9Глава 10Глава 11Глава 12

                                  Книга 10

 

 

Афинянин. Из прочих зол величайшим является распущенность и дерзость

молодежи, в особенности велико зло, если это проявляется по отношению к

государственным святыням... Вторыми по степени важности являются

оскорбления, наносимые частным святыням и могилам.

Но законам о каре, которую должен понести человек, словом или делом

оскорбляющий богов, надо предпослать наставление. А наставление это будет

таким: никто из тех, кто:, согласно с законами, верит в существование

богов, никогда намеренно не совершит нечестивого дела и не выскажет

беззаконного слова. Человек это может сделать в одном из трех случаев:

либо, повторяю, если он не верит в существование богов, либо (второй

случай) хотя и верит в их бытие, но отрицает их вмешательство в людские

дела, либо, наконец (третий случай), если человек полагает, будто богов

легко склонить в свою пользу и умилостивить жертвами и молитвами.

...Пусть подвергнутся нашему порицанию сочинения нового поколения мудрецов,

поскольку они являются причиной зол. Вот что влекут за собой сочинения

подобных людей: мы с тобой, приводя доказательства существования богов,

говорим об одном и том же - о Солнце, Луне, звездах, Земле - как о богах, о

чем-то божественном. Люди же, переубежденные этими мудрецами, станут

возражать: все это - только земля или камни и, следовательно, лишено

способности заботиться о делах человеческих.

Не выносить и ненавидеть людей, которые были и поныне являются причиной

этих наших речей, неизбежно.

Они знают понаслышке, да и видят сами, что эллины и все варвары как при

различных несчастьях, так и при полном благополучии преклоняют колени и

повергаются ниц при восходе и закате Солнца и Луны, показывая этим не

только полную свою уверенность в бытии богов, но и то, что у них на этот

счет даже не возникает сомнения. Однако ко всему этому люди эти относятся с

презрением... Сможет ли тут кто-нибудь быть кротким в увещеваниях, если

приходится, уча о богах, начинать с доказательства их бытия! Однако

отважимся на это!

Некоторые учат, что все вещи, возникающие, возникшие и те, что должны

возникнуть, обязаны своим возникновением частью природе, частью искусству,

а частью случаю.

Выражусь еще яснее: огонь, вода, земля и воздух - все это, как утверждают,

существует благодаря природе и случаю; искусство здесь ни при чем. В свою

очередь из этих [первоначал], совершенно неодушевленных, возникают тела -

Земля, Солнце, Луна и звезды. Каждое из этих [первоначал] носилось по воле

присущей ему случайной силы, и там, где они сталкивались, они прилаживались

друг к другу... Словом, все необходимо и согласно судьбе смешалось путем

слияния противоположных [первоначал]; так-то вот, утверждают они, и

произошло все небо в целом и все то, что н нем, а также все животные и

растения. Отсюда будто бы пошла и смена времен года, а вовсе не благодаря

уму или какому-нибудь божеству либо искусству:они учат, повторяю, будто все

это произошло благодаря природе и случаю. Искусство же возникло и всего

этого позднее; он смертно само и возникло из смертного позднее, в качестве

некой забавы, не слишком причастной истине... Стало быть, из искусств

только те порождают что-либо серьезное, которые применяют свою силу сообща

с природой, таковы, например, врачевание, земледелие и гимнастика. Ну а в

государственном управлении, утверждают эти люди, разве лишь незначительная

какая-то часть причастна природе, большая же часть искусству. Стало быть и

всякое законодательство обусловлено будто бы не природой, но искусством,

вот почему эти положения и далеки от истины.

О богах, мой милый, подобного рода люди утверждают прежде всего следующее:

боги существуют не по природе, а в силу искусства и некоторых законов,

причем в различных местах они различны сообразно с тем, какими какой народ

условился их считать при возникновении своего законодательства. Точно также

и прекрасно по природе одно, а по закону - другое; справедливого же вовсе

нет по природе. Законодатели пребывают относительно него в разногласии и

постоянно вносят здесь все новые и новые изменения. Эти изменчивые

постановления законодателей, каждое в свой черед, являются господствующими

для своего времени, причем возникают они благодаря искусству и определенным

законам, а не по природе.

...Приверженцы упомянутых учений, как кажется, смотрят на огонь, воду,

землю и воздух как на первоначала всех вещей, и именно это-то они и

называют природой. Душу же они выводят позднее из этих первоначал.

Что такое душа, мой друг, это, кажется, неведомо почти никому - какова она,

какое значение она имеет, каковы прочие ее свойства, в особенности же

каково ее возникновение, ведь она - нечто первичное, возникшее прежде всех

тел, и потому она более чего бы то ни было властна над всякого рода

изменениями и переустройствами тел. Раз дело обстоит так, не правда ли,

необходимо, чтобы то, что сродно душе, возникло прежде того, что

принадлежит телу, так как душа старше тела?

Следовательно, мнение, забота, ум, искусство и закон существовали раньше

жесткого, мягкого, тяжелого и легкого. Рано возникли и великие первые

творения, и свершения искусства, так как они существуют среди первоначал; а

то, что существует по природе, и сама природа... возникло позднее из

искусства и разума и им подвластно.

Нам надо всячески остеречься, как бы это лукавое учение, подобающее лишь

молодым людям, не переубедило нас, стариков...

Да, часть предметов движется, а часть пребывает в покое.

Конечно, стоящие предметы стоят, а движущиеся движутся в каком-нибудь

пространстве?

Под предметами же, движущимися во многих местах, ты, мне кажется, разумеешь

такие, которые путем перемещения постоянно меняют свое место на новое...

Между всеми этими вещами происходят столкновения, при этом несущиеся

предметы раскалываются о стоящие... сливаются воедино...

При такого рода объединении предметы увеличиваются, а при раскалывании

погибают... А при каком состоянии происходит возникновение всех вещей?

Так вот, одним из этих видов движений пусть будет такое, которое может

приводить в движение другие предметы, а само себя - никогда. Другим же,

опять-таки отдельным среди всех видом движения, будет такое, которое всегда

может приводить в движение и себя, и другие предметы...

Необходимо признать, что движение, способное двигать само себя, неизмеримо

выше других; все остальные виды движения стоят на втором месте.

...Если один предмет у нас производит изменение в другом, а тот, другой, в

свою очередь всегда производит изменение в третьем, то найдется ли среди

подобных предметов такой, который впервые произвел это изменение? И может

ли предмет, движимый иным предметом, стать первым из предметов, вызывающих

изменения? Ведь это невозможно. Зато когда предмет движет сам себя и

изменяет другой предмет, а этот другой - третий и так далее, то есть когда

движение сообщается бесчисленному количеству предметов, то найдется ли

какое-либо иное начало движения всех этих предметов, кроме изменения этого

движущего самого себя предмета?

Зададим себе еще такой вопрос и сами же на него ответим: если бы все вещи

тотчас же после своего возникновения остались неподвижными... какое

движение из перечисленных выше должно было бы необходимо возникнуть среди

них первым? Разумеется, то, что движет само себя. В самом деле: до того

времени оно не могло подвергнуться изменению под влиянием другого

[предмета], потому что в вещах тогда вовсе не было перемен. Следовательно,

первоначало всех видов движений, первым зародившееся среди стоящих вещей и

движимых, есть, по нашему признанию, самодвижущееся, наиболее древнее и

сильное из всех изменений; а ту вещь, что изменяется под влиянием другой и

затем приводит в движение другие вещи, мы признаем вторичной.

Не допускаешь ли ты также, что о каждой вещи мы можем мыслить трояко? [...]

Во-первых, сущность вещи, во-вторых, определение этой сущности, в-третьих,

ее название.

Каково же определение того, чему имя "душа"? Разве существует другое

какое-либо определение, кроме только что данного: "душа - это движение,

способное двигать само себя"?

...Душа есть то же самое, что первое возникновение и движение вещей

существующих, бывших и будущих, а равным образом и всего того, что этому

противоположно, коль скоро выяснилось, что она - причина изменения и

всяческого движения всех вещей.

Не правда ли, движение какого-либо предмета, вызванное другим предметом и

никогда и ни в чем не проявляющееся как движение само по себе, вторично? И

какими бы незначительными числами ни измеряли мы продолжительность этого

движения, все же оно останется изменением на самом деле неодушевленного

тела.

Вспомним же то, о чем мы согласились раньше: если окажется, что душа старше

тела, то и все относящееся к душе будет старше всего относящегося к телу.

[...]

Стало быть, нравственные свойства, желания, умозаключения, истинные мнения,

заботы и память возникли раньше, чем длина тел, их ширина, толщина и сила,

- коль скоро душа возникла раньше тела.

Не следует ли признать, что душа, правящая всем и во всем обитающая, что

многообразно движется, управляет также и небом? [. ..]

Но одна ли [душа] или многие? Я отвечу за вас: многие. Ибо мы никак не

можем предположить менее двух - одной благодетельной и другой, способной

совершать противоположное тому, что совершает первая. [...]

Итак, душа правит всем, что есть на небе, на земле и на море, с помощью

своих собственных движений, названия которым следующие: желание,

усмотрение, забота, совет, правильное и ложное мнение, радость и страдание,

отвага и страх, любовь и ненависть. Правит она и с помощью всех родственных

этим и первоначальных движений, которые в свою очередь вызывают вторичные

движения тел и ведут все к росту либо уничтожению, к слиянию либо к

расщеплению и к сопровождающему все это теплу и холоду, тяжести и легкости,

жесткости и мягкости, белизне или черному цвету, к кислоте или сладости.

Пользуясь всем этим, душа, восприняв к тому же поистине вечно божественный

ум, пестует все и ведет к истине и блаженству. Встретившись же и сойдясь с

неразумием, она ведет все в противоположном направлении.

...Ведь если путь перемещения неба, со всем на нем существующим, имеет

природу, подобную движению, кругообращению и умозаключениям Ума, если то и

другое протекает родственным образом, значит, очевидно, должно признать,

что о космосе в его целом печется лучший род души и ведет его по наилучшему

пути.

Если же [космос] движется неистово и нестройно, то надо признать, что это -

дело злой души.

Какую же природу имеет движение Ума? [...]

Подобно тому как те, кто среди бела дня смотрит прямо на Солнце, чувствуют

себя так, словно кругом ночь, и мы не скажем, будто можем когда-либо

увидеть Ум смертными очами и достаточно познать. Безопаснее мы усмотрим

это, если станем взирать на образ того, о чем нас спрашивают. [...]

Надеюсь, мы не покажемся плохими творцами словесных образов, если скажем,

что оба, и разум, и совершающееся на одном месте движение, движутся

наподобие выточенного волчка тождественным образом, на одном и том же

месте, вокруг одного и того же [центра], постоянно сохраняя по отношению к

одному и тому же одинаковый порядок и строй.

Точно так же разве не было бы сродни всяческому неразумию движение, никогда

не совершающееся тождественным образом, в одном и том же месте, вокруг

одного и того же, - движение без определенного отношения к одному и тому же

[центру], происходящее в беспорядке, без всякой последовательности?

Теперь уже очень легко с точностью сказать, что раз душа производит у нас

круговращение всего, то по необходимости надо признать, что попечение о

круговом вращении неба и упорядочение его принадлежит благой душе. [...]

Если душа вращает все, то, очевидно, она же вращает и каждое в отдельности

- Солнце, Луну и другие звезды. [...]

Всякий человек видит тело Солнца, душу же его никто не видит. Равным

образом никто вообще не видит души тел одушевленных существ - ни живых, ни

мертвых. Существует полная возможность считать, что род этот по своей

природе совершенно не может быть воспринят никакими нашими телесными

ощущениями и что он лишь умопостигаем. Эту душу, все равно, провозит ли она

Солнце в колеснице, давая всем свет, или же воздействуя на него извне, либо

действует каким-то другим образом, всякий человек должен почитать выше

Солнца и признавать богом. Не правда ли?

Нам следует перейти к увещеванию того, кто признает бытие богов, но

отрицает их промысел над людскими делами.

Ведь если действительно невозможно иметь попечение сразу обо всем, то это

уже не будет небрежением со стороны того, кто не печется о малом...

Значит, если боги небрегут малым и незначительным во Вселенной, остается

считать, что они поступают так в сознании, что вообще не должно иметь о

таких вещах попечение.

Мы признаем, что все смертные существа, равно как и все небо, - это

достояние богов.

...Верховный правитель видел, что все наши дела одухотворены и что в них

много добродетели, но и много порока... Обратив внимание на все это, он

придумал такое место для каждой из частей, чтобы во Вселенной как можно

вернее, легче и лучше побеждала бы добродетель, а порок был бы побежден.

Для всего этого он придумал, какое место должно занимать все возникающее.

Что касается качества возникающего, то он предоставил это воле каждого из

нас, ибо каждый из нас большей частью становится таким, а не иным сообразно

с предметом своих желаний и качеством своей души. [...]

Итак, все, что причастно душе, изменяется, так как заключает в самом себе

причину изменения; при этом все перемещается согласно закону и распорядку

судьбы. Если же душа, по своей ли собственной воле или под сильным чужим

влиянием, изменяется больше в сторону добродетели, то, слившись с

божественной добродетелью, она становится особенно добродетельной и

переносится на новое, лучшее и совершенно святое место. В противном же

случае - изменившись в сторону зла - она переносит свою жизнь туда, куда

подобает. Если ты станешь хуже, то отправишься к дурным душам, если же

лучше, то к лучшим. Вообще и при жизни, и после смерти каждый испытывает и

делает то, что ему свойственно. [...] Кто не понимает этой причастности,

тот никогда не найдет образца для своей жизни и не будет в силах дать себе

отчет в том, от чего зависит счастливая или несчастная доля.

Тот, кто говорит, будто боги всегда готовы простить несправедливых людей и

тех, кто творит несправедливые поступки, лишь бы кто-то из них уделил им

часть своей неправедной добычи, необходимо должен утверждать следующее:

если бы волки уделяли малую часть своих хищений собакам, те, будучи

укрощены дарами, позволили бы расхитить все стадо. Разве не таково

рассуждение тех, кто утверждает, что богов можно умилостивить?

Богов нельзя сравнить ни с военачальниками, ни с врачами, ни с

земледельцами, ни с пастухами, ни тем паче с собаками, которых заворожили

волки... [369]

Если мы хоть отчасти принесли пользу и убедили подобного рода людей

возненавидеть самих себя и полюбить противоположный образ мыслей, то наше

вступление к законам о нечестии сделано удачно.

 

 

                                  Глава 11

 

ОглавлениеГлава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава

9Глава 10Глава 11Глава 12

                                  Книга 11

 

 

Афинянин. Дорогой Клиний, лишь небольшая часть исключительных по своей

природе людей, получивших превосходное воспитание, может держать себя в

надлежащих границах, когда сталкивается с какими-нибудь нуждами и

вожделениями. Люди эти могут оставаться трезвыми, когда представляется

возможность добыть много денег, могут предпочесть умеренное многому.

Огромное большинство людей поступается как раз наоборот: их желания

неумеренны, и, хотя возможно извлекать умеренную прибыль, они предпочитают

быть ненасытными. Вот почему находятся на плохом счету и признаются

чрезвычайно постыдными занятия мелкого торговца, крупного купца и

содержателя гостиницы. ...Содержатели гостиниц ради мелкой торговли строят

свои жилища в пустынных местах, где скрещиваются много дальних дорог; здесь

они дают желанный приют нуждающимся в нем путникам, доставляют им теплый и

безмятежный кров... Но после содержатель гостиницы вовсе не считает, что он

принял своих друзей и оделил их дружескими подарками; нет, он относится к

ним как к попавшим в плен врагам и отпускает их на волю лишь за огромный

неправедный и грязный выкуп. Вот такие-то бесчинства во всех этих делах и

являются причиной того, что подобные занятия правильно бывают на плохом

счету, хотя они должны были бы помогать людям в затруднительных положениях.

Так вот и для этого, как всегда, законодателю надо приготовить лекарство.

Впрочем, давно уже сказано, что трудно сражаться сразу с двумя, да вдобавок

еще противоположными бедами, как это бывает при болезнях и во многих других

случаях. И теперь нам предстоит сражаться с двумя противниками: бедностью и

богатством. Богатство развратило душу людей роскошью, бедность их вскормила

страданием и довела до бесстыдства.

Друзья, сегодня вы здесь, а завтра вас здесь не будет. Вам нелегко

разобраться сейчас в вашем имущественном положении, да и в самих себе (Как

советует Пифийская надпись). И вот я как законодатель устанавливаю: вы не

принадлежите самим себе и это имущество не принадлежит вам. Оно -

собственность всего вашего рода, как его предшественников, так и

последующих поколений; более того, весь ваш род и имущество - это

собственность государства. ...Я установлю законы, приняв в расчет все то,

что наиболее полезно всему государству и всему роду в целом. Этой цели я

справедливо подчиню интересы каждого отдельного человека. А вы благосклонно

и внимательно следуйте тем путем, который свойствен человеческой природе.

Нашей же задачей будет позаботиться о прочих ваших делах, что мы и сделаем

по мере возможности с величайшей тщательностью, ничего не упуская из виду.

Не скроем тягостной стороны таких законов... По-видимому здесь упускается

из виду, что среди людей подобные требования встретят тысячи препятствий;

им не захотят повиноваться, скорее соглашаясь подвергнуться чему угодно,

чем вступить в брак против воли, в особенности с лицами больными или

увечными телесно или духовно. Возможно, некоторым покажется, будто

законодатель совсем не взвесил этого. Но это предположение неверно. Итак, в

защиту законодателя и тех людей, кому он дает законы, надо предпослать,

пожалуй, некое общее вступление и обратиться к подвластным с просьбой

извинить законодателя, если он в своих заботах об общем благе не всегда

вместе с тем сможет устранить личные несчастья, случающиеся с каждым из

граждан.

 

 

                                  Глава 12

 

ОглавлениеГлава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава

9Глава 10Глава 11Глава 12

                                  Книга 12

 

 

Афинянин. Ни в серьезных занятиях, ни в играх никто не должен приучать себя

действовать по собственному усмотрению: нет, всегда - и на войне и в мирное

время - надо жить с постоянной оглядкой на начальника и следовать его

указаниям. Даже в самых незначительных мелочах надо ими руководствоваться,

например по первому его приказанию останавливаться на месте, идти вперед,

приступать к упражнениям, умываться, питаться, пробуждаться ночью для

несения охраны и для исполнения поручений. [...] Словом, пусть человеческая

душа приобретет навык совершенно не уметь делать что-либо отдельно от

других людей и даже не понимать, как это возможно. Пусть жизнь всех людей

всегда будет возможно более сплоченной и общей. [...] Надо начальствовать

над другими и самому быть у них под началом. А безначалие должно быть

изъято из жизни всех людей и даже животных, подвластных людям.

Самое же главное - не следует портить силу головы и ног, облекая их лишними

покровами, ведь этим губят данные нам природой головные уборы и подметки.

Поддержание этих крайних частей в здоровом состоянии имеет весьма важное

значение для всего тела, плохое же их состояние очень вредно: ноги служат

всякому телу главными исполнителями, голова же - самым главным

начальником...

Если кто из граждан пожелает в течение большего срока наблюдать жизнь

других людей, никакой закон им в этом не может препятствовать. Ведь

государство, из-за своей необщительности не ознакомившееся на опыте с

хорошими и дурными людьми, никогда не сможет быть достаточно кротким и

совершенным. Да и законы невозможно соблюдать, если они будут восприняты не

сознательно, а лишь в силу привычки. Среди прочих постоянно выделяются люди

с божественным нравом, вполне достойные общения. Правда, их немного, и в

государствах с благими законами они встречаются не чаще, чем там, где

законы плохи. Человек, живущий в государстве с благими законами, должен

постоянно, странствуя по морю и по суше, разыскивать следы таких людей, кто

не испорчен, дабы с их помощью укрепить хорошие стороны узаконений, а

упущения исправить. Без таких поисков государство не может быть вполне

устойчивым, как и тогда, когда поиск выполняется плохо.

Хороший судья должен впитать в себя эти сочинения как средство,

предохраняющее от прочих учений, и совершенствовать как самого себя, так и

свое государство с целью уготовить хорошим людям сохранение справедливости

и ее развитие, а людям дурным - искоренение невежества, распущенности,

трусости, короче говоря, всевозможной несправедливости, насколько это в его

силах и насколько поддаются исцелению превратные мнения порочных людей. Для

душ же тех людей, которым суждено иметь такие мнения, только смерть может

быть исцелением.

Поэтому прекрасно говорят о мертвых, что тело их лишь образ, сущность же

каждого из нас бессмертна: она именуется душой, которая отходит к иным

богам, чтобы отчитаться перед ними; как гласит дедовский закон, для

человека хорошего этот отчет не страшен, а для дурного очень страшен и

никакой серьезной помощи после смерти он ожидать не может.

Хорошие голова и душа спасают все живое. [...]

Короче говоря, ум, слитый воедино с прекраснейшими ощущениями, с полным

правом можно было бы назвать спасением всякого существа.

Если государство не будет всего этого иметь, не будет ничего удивительного,

коль скоро, лишенное ума и ощущений, оно в каждом деле станет отдаваться на

волю случая.

Самое же главное состоит в том, чтобы не блуждать, преследуя разные цели,

но иметь в виду что-нибудь одно и все стрелы метать всегда в этом

направлении.

Теперь мы поймем, что нет ничего удивительного в блуждании государственных

узаконений, раз в каждом государстве цели законодательства разные.

Неудивительно также, что большей частью определяют справедливое положение

вещей следующим образом: в одних государствах считают справедливой власть

нескольких лиц независимо от того, лучше или хуже они остальных людей; в

других - возможность обогащаться независимо от того, становятся ли при этом

люди рабами других или нет; в третьих все стремление направлено к свободной

жизни; законодательство четвертых имеет две цели: самим быть свободными и

владычествовать над другими государствами. Наконец, есть государства,

считающие себя самыми мудрыми, однако они сразу преследуют все эти цели и

не могут указать той главной и единой цели, на которую должно быть

направлено все остальное.

Мы указали ту единую цель, которую должен иметь в виду ум - ум кормчего,

врача или военачальника. Сейчас мы исследуем ум государственного мужа.

Хорошо было бы обратиться к нему, как к человеку, с таким вопросом: "О

удивительный, какова же твоя цель?"

Разве мы не сказали, что в каждом деле выдающийся демиург и страж должен не

только быть в силах наблюдать за многим, но должен еще стремиться к

какой-то единой цели, знать ее и сознательно направлять к ней все, что он

охватывает своим взором? [...]

Разве есть более точный способ созерцания, чем когда человек в состоянии

отнести к одной идее множество непохожих вещей?

...Никто из людей не располагает более ясным методом.

...Она самая старшая и божественная из всех вещей, движение которых,

соединившись со становлением, создало вечную сущность. Другой довод

касается всеобщего движения: в нем наблюдается стройный порядок, так как

над светилами и прочими телами господствует все упорядочивающий ум.

...При неодушевленности тел, не обладающих умом, не могли бы быть выполнены

столь удивительно точно все расчеты. ...Ум привел в стройный порядок все

то, что находится на небе.

Никто из смертных не может стать твердым в благочестии, если не усвоит двух

только что указанных положений. Первое - что душа старше всего, что

получило в удел рождение; она бессмертна и правит всеми телами; второе -

что в звездных телах, как мы не раз говорили, пребывает ум всего

существующего.

...Нелегкой задачей будет найти, что именно надо изучать; нелегко также

стать учеником того, кто это нашел. Вдобавок есть еще определенный срок,

предназначенный для усвоения. [...] Ведь даже самим обучающимся неясно,

какое требуется время для изучения, пока каждый в глубине души не приобрел

знаний по этому предмету. Если сказать, что никакие сокровенные знания

недоступны, то это будет неправильно, ибо они недоступны в том смысле, что

им нельзя предпослать предварительных разъяснений.

Действительно, только тогда вполне, можно сказать, наяву осуществится то,

чего мы коснулись в нашей предшествующей беседе как бы во сне, слив воедино

образ главы и ума.

 

 

 

 

                             Платон-Алквиад 1

 

                                   Платон

 

                                 Алквиад I

 

 

Сократ. [...] Ты утверждаешь, что тебе не нужен никто из людей: мол

присущее тебе величие - как телесное, так и душевное - таково, что ты ни в

ком не нуждаешься. Ты считаешь, что ты - первый среди людей... Мнится мне,

что если кто-нибудь из богов тебе рек: "Алкивиад, желаешь ли ты жить тем,

чем жил прежде, или предпочел бы тотчас же умереть, коль скоро не сможешь

рассчитывать на большее?" - ты избрал бы смерть. А если бы тот же самый бог

сказал, что тебе следует править лишь здесь, в Европе, в Азию же тебе путь

закрыт и ты не предназначен для тамошних дел, то, думаю я, жизнь была бы

тебе не в жизнь на этих условиях, коль скоро ты не сможешь, так сказать,

заполонить своим именем и могуществом все народы. Я утверждаю, что ты

намерен в самый короткий срок выступить перед афинянами со своими советами.

Смотри же, постарайся сказать, к чему тяготеет наилучшее при заключении

мира и с кем следует сражаться во время войны.

 

Алкивиад. Но я, хоть и стараюсь, не могу этого уразуметь.

 

Сократ. Значит, ты не знаешь, какие взаимные обвинения выдвигаются при

объявлении войны сторонами и с какими словами мы начинаем обычно войну?

 

Алкивиад. Нет, знаю: мы утверждаем при этом, что мы обмануты, ограблены

либо потерпели насилие.

 

Сократ. Прекрасно. Что же ты посоветуешь афинянам - сражаться против

обидчиков или против тех, кто действует справедливо?

 

Алкивиад. Вопрос твой коварен: ведь даже если кому-нибудь придет в голову,

что следует воевать против тех, кто действует справедливо, афиняне на это

не пойдут.

 

Сократ. В таком случае на мой вопрос, что является лучшим - воевать или

нет, с кем именно воевать и в какое именно время, - ответом будет, что

лучшее - это более справедливое. Не так ли?

 

Алкивиад. Кажется, так.

 

Сократ. Но как же, милый Алкивиад? Мог ли ты сам не знать, что ты это

знаешь, или же ты скрыл от меня, что обучался этому у учителя, научившего

тебя различать более или менее справедливое? Кто же этот учитель? Скажи

мне, чтобы ты и меня мог определить к нему в ученики.

 

Алкивиад. Я думаю, мой Сократ, что афиняне, да и все остальные эллины редко

задаются вопросом, что справедливо, а что несправедливо, они считают, что

это само собой ясно. Поэтому, отложив попечение о справедливости, они

заботятся лишь о пользе дела. Ведь справедливое и полезное, как я полагаю,

- это не одно и то же: скольким людям, чинившим величайшую

несправедливость, это принесло выгоду, в то время как другим, хоть и

вершившим справедливые дела, по-моему, не повезло.

 

Сократ. Так давай же, поскольку явно безразлично, убеждать ли многих или

одного, поупражняйся на мне и попробуй мне доказать, что справедливое не

всегда бывает полезным.

 

Алкивиад. Но клянусь богами, Сократ, я уже сам не понимаю, что именно я

утверждаю; я оказался в нелепейшем положении: когда ты спрашиваешь, мне

кажется верным то одно, то другое. [...]

 

Сократ. Ты ведь признаешь, что и относительно справедливого и

несправедливого, прекрасного и безобразного, хорошего и дурного, полезного

и бесполезного ты колеблешься в своих ответах? И не объясняются ли твои

колебания тем, что всего этого ты не знаешь?

 

Алкивиад. Иначе и быть не может.

 

Сократ. С другой стороны, знаешь ли ты, каким образом можно взойти на небо?

 

Алкивиад. Клянусь Зевсом, вот этого-то я не знаю.

 

Сократ. И что же, колеблешься ты в своем мнении по этому поводу?

 

Алкивиад. Разумеется, нет. [...]

 

Сократ. Причина, мой друг, состоит в том, что, не зная этого, ты и не

думаешь, будто знаешь. Берешь ли ты в толк, что ошибки в различного рода

деятельности проистекают именно от такого заблуждения - когда невежда

воображает, что он знаток?

Алкивиад. Скажи, что означают эти твои слова?

 

Сократ. Разве мы не тогда беремся за какое-то дело, когда полагаем, что нам

известно то, что мы делаем?

Если же кто полагает, что дело ему неизвестно, он поручает его другим?

[...] Значит такого рода незнающие люди живут, не совершая ошибок, ибо они

поручают свое дело другим? [...] А кто же ошибается? Ведь не знатоки же? Ну

а если это и не знатоки, и не те из невежд, что осознают свое невежество,

то ведь не остается никого, кроме невежд, воображающих себя знатоками?

[...] А ведь подобное непонимание - причина всех бед и невежество,

достойное порицания? [...] И чем важнее вопрос, тем это невежество

злокозненнее и позорнее? [...] Что ж, можешь ли ты назвать что-либо более

важное, чем справедливое, прекрасное, благое и полезное?

 

Алкивиад. Разумеется, нет.

 

Сократ. А ты ведь утверждаешь, что колеблешься именно в этом? [...] Увы,

мой Алкивиад, в каком же ты пребываешь тягостном состоянии! Я боюсь даже

дать ему имя; однако, поскольку мы здесь одни, пусть оно будет названо:

итак, ты сожительствуешь с невежеством, причем с самым крайним... Вот ты и

бросаешься очертя голову в политику раньше, чем успел этому обучиться. Но

ты в этом не одинок: то же самое происходит со многими, берущимися за дело

нашего государства, и можно назвать лишь несколько исключений, к которым,

возможно, относится и твой опекун Перикл.

 

Сократ. Это те, Критон, кого Продик называет пограничными между философом и

политиком: они воображают себя мудрейшими из всех и вдобавок весьма

значительными в глазах большинства, причем никто не мешает им пользоваться

у всех доброй славой, кроме тех, кто занимается философией. Поэтому они

думают, что если ославят философов как людей никчемных, то уж бесспорно

завоюют у всех награду за победу в мудрости. Ведь они считают себя поистине

великими мудрецами, но, когда терпят поражение в частных беседах, сваливают

вину за это на последователей Евтидема. Естественно, что они считают себя

мудрецами, ибо в меру заимствуют у философии, в меру - у политики, и делают

это на вполне достаточном основании: следует-де насколько положено

приобщаться к тому и другому; при этом, оставаясь вне опасностей и споров,

они пользуются плодами мудрости. [...] ...Люди, и все прочие вещи,

расположенные на грани неких двух [начал] и причастные к ним обоим, когда

находятся посередине между благом и злом, оказываются хуже блага и лучше

зла...

 

Сократ. Ведь это прекрасное свидетельство знания своего дела - каким бы это

дело ни было - если человек в состоянии передать свои знания другому.

Алкивиад. Я с этим согласен.

 

Сократ. Ну а можешь ли ты сказать, что Перикл сделал кого-нибудь мудрым,

например , своих сыновей?

 

Алкивиад. Да нет же, мой Сократ: ведь оба его сына оказались глупцами.

 

Сократ. На самом деле ты должен будешь брать пример... с людей...

хватающихся за государственные дела, хотя, как сказали бы женщины, их души

можно понять по рабской прическе, настолько они невоспитанны и еще не

отрешились от своей прирожденной грубости; варвары в душе, они явились

сюда, чтобы угождать городу, а не управлять им. Итак, если ты хочешь

вступить в подобное состязание, тебе надо брать пример именно с них, забыв

о самом себе, об изучении всего того, что можно изучить, об упражнении во

всем том, в чем надо упражняться, о любой подготовке, и вот таким образом

взяться за государственное кормило.

 

Послушай же, милый, меня и того, что нечертано в Дельфах: познай самого

себя и пойми, что противники твои... не такие, какими ты их себе мыслишь.

Мы ничего не можем им противопоставить, кроме искусства и прилежания.

 

Но, Алкивиад, легко ли это или нет, с нами происходит следующее: познав

самих себя, мы одновременно познаем заботу, в которой нуждаемся, а без

такого познания мы никогда этого не поймем.

 

Алкивиад. Мне кажется, ты прав.

Сократ. Но попытайся объяснить мне, каким именно образом следует нам о себе

заботиться?

 

Сократ. Быть может, мы уже сделали к этому первый шаг: мы пришли к

надлежащему согласию относительно того, что мы с тобой представляем. Ведь

было опасение, как бы, обманываясь на этот счет, мы нечаянно не стали

заботиться о чем-то другом, а не о себе. [...] А затем мы поняли, что надо

заботиться о душе и именно на нее обращать внимание. [...] Ну а заботу о

наших телах и имуществе следует предоставить другим.

 

Алкивиад. Само собой рапзумеется.

 

Сократ. Каким же образом мы всс это яснее познаем? Ведь познав это, мы,

очевидно, познаем себя самих. Но во имя богов, постигли ли мы значение

прекрасной дельфийской надписи, о которой мы вспоминали недавно?

 

...Предположим, что изречение это советовало бы нашему глазу, как человеку:

"Увидь самого себя!" Как восприняли бы мы подобный совет? Не так ли, что

глаз должен смотреть на то, что позволит ему увидеть самого себя? [...]

Следовательно, если глаз желает увидеть себя, он должен смотреть в другой

глаз, а именно в ту его часть, в которой заключено все достоинство глаза;

достоинство это - зрение. [...] Значит, мой милый Алкивиад, и душа, если

она хочет познать самое себя, должна заглянуть в душу, особенно же в ту ее

часть, в которой заключено достоинство души - мудрость, или же в любой

другой предмет, коему душа подобна. [...] Можем ли мы назвать более

божественную часть души, чем ту, к которой относится познание и разумение?

[...] Значит эта ее часть подобна божеству, и тот, кто всматривается в нее

и познает все божественное - бога и разум, таким образом лучше всего

познает самого себя. [...] И подобно тому как зеркала бывают более чистыми

и сверкающими, чем зеркало глаз, так и божество являет себя более

блистательным и чистым, чем лучшая часть нашей души. [...] Следовательно,

вглядываясь в божество, мы пользуемся этим прекраснейшим зеркалом и

определяем человеческие качества в соответствии с добродетелью души: именно

таким образом мы видим и познаем себя.

 

 

 

 

                             Платон - Алквиад 2

 

                                   Платон

                                 Алквиад II

 

 

 

 

Сократ. Так не кажется ли тебе {Алкивиад}, что требуется очень сильный дар

провидения, чтобы как-нибудь невзначай, полагая обрести благо, не вымолить

себе величайшего зла, когда боги расположены дать молящему именно то, о чем

он просил?

 

Сократ. Итак, ты видишь, что небезопасно наобум принимать все, что тебе

предлагают, или же самому об этом просить, в случае, если из этого может

проистекать вред либо вообще можно лишиться по этой причине жизни. Мы могли

бы назвать многих стремившихся к тиранической власти и усердно ее для себя

добивавшихся как некоего блага, которых заговорщики, замышлявшие против

тирании, лишили жизни. Такие случаи и многие другие, подобные им, вполне

очевидны, но редко бывает, когда люди либо отрекаются от того, что им дано,

либо, желая получить что-либо с помощью молитвы, в конце концов от этой

молитвы отказываются. Большинство людей не отказалось бы ни от тиранической

власти, ни от должности стратега, ни от многих других даров, которые

приносят гораздо больше вреда, чем пользы; более того, они молили бы о них

богов, если бы ими не располагали. Но иногда, получив это, они вскоре идут

на попятный и просят забрать у них то, о чем они прежде молили. Поэтому я и

недоумеваю, не напрасно ли, в самом деле, люди "обвиняют богов в том, что

от них бывает зло": ведь "люди сами вопреки судьбе накликают на себя горе

своим нечестием, или, как надо сказать, неразумием". Представляется

поэтому, Алкивиад, что разумен был тот поэт, который, имея, по-видимому,

неких неразумных друзей и видя, что они и поступают дурно и молят богов о

том, что не является лучшим, но лишь кажется таковым, вознес о них всех

молитву богам примерно такую:

 

Зевс-повелитель, благо даруй нам - молящимся иль немолящим,

 Жалкую ж долю отринь и для тех, кто о ней тебя просит.

 

Мне кажется, прекрасно и верно сказал поэт! Ты же, если у тебя есть против

этого какие-то возражения, не молчи.

 

Алкивиад. Трудно, Сократ, возражать на прекрасно сказанные слова. Я вижу

лишь, что незнание бывает причиной величайших бед для людей, когда, похоже,

мы сами не ведаем того, что действуем по незнанию и (что хуже всего)

вымаливаем сами себе величайшее зло. Ведь никто бы этого не подумал,

наоборот, каждый счел бы себя способным вымолить у богов величайшие блага,

а не величайшее зло. Последнее было бы поистине больше похоже на проклятье,

чем на молитву.

 

Сократ. Но может быть, милейший мой, найдется какой-нибудь муж более

дальновидный, чем я и ты, и скажет, что речи наши неверны, когда мы так

решительно порицаем незнание, не добавляя к этому, что есть люди, чье

незнание для них при известных обстоятельствах является благом, тогда как

для тех, о ком мы говорили раньше, оно было злом.

 

Алкивиад. Что ты говоришь? Существуют какие-то вещи, которые кому-то и при

каких-то обстоятельствах лучше не знать, чем знать?

 

Сократ. Мне так кажется. А тебе нет?

 

Алкивиад. Нет, клянусь Зевсом.

 

Сократ. Но ведь не стану же я тебя обвинять в том, что по отношению к своей

матери ты пожелал бы совершить то, что, как говорят, сделали по отношению к

своим матерям Орест, Алкмеон и некоторые другие...

 

Алкивиад. Во имя Зевса, не кощунствуй, Сократ!

 

Сократ. Следовательно, в подобных случаях неведение - самое лучшее для

людей, находящихся в подобном расположении духа и питающих подобные

замыслы.

 

Алкивиад. Это очевидно.

 

Сократ. Итак, ты видишь, что незнание некоторыми людьми каких-то вещей в

определенных обстоятельствах является благом, а не злом, как недавно тебе

казалось? [...] Коротко говоря, получается, что обладание всевозможными

знаниями без знания того, что является наилучшим, редко приносит пользу и,

наоборот, большей частью вредит своему владельцу.

 

Сократ.... разумен, если знает что-либо подобное в том случае, когда знание

это сопровождается пониманием наилучшего, а это последнее совпадает с

пониманием полезного, не так ли?

 

Значит, мы опять-таки скажем, что большинство ошибается в понимании того,

что является наилучшим, поскольку большей частью, как я думаю, за

отсутствием ума доверяется кажимости.

 

Алкивиад. Да, подтвердим это.

 

Сократ. Следовательно, большинству людей выгодно и не знать, и не думать,

будто они знают: ведь они будут изо всех сил стараться сделать то, что они

знают или думают, будто знают, и эти старания большей частью принесут им

скорее вред, чем пользу.

 

Алкивиад. Ты говоришь сущую правду.

 

Сократ. Теперь ты понимаешь, насколько я был прав, когда утверждал, что

обладание прочими знаниями без знания того, что является наилучшим,

по-видимому, редко приносит пользу, большей же частью вредит тому, кто

владеет такими знаниями. [...] Поэтому нужно, чтобы и государство и душа,

желающие правильно жить, держались этого знания - совершенно так же, как

должен больной держаться врача или человек, желающий совершить безопасное

плавание, - кормчего.

 

 

 

 

                         Платон. Апология Сократа

 

ПЛАТОН

 

 

                             АПОЛОГИЯ СОКРАТА

 

ПОСЛЕ ОБВИНИТЕЛЬНЫХ РЕЧЕЙ

Как подействовали мои обвинители на вас, о мужи афиняне, я не знаю; что же

меня касается, то от их речей я чуть было и сам себя не забыл: так

убедительно они говорили. Тем не менее, говоря без обиняков, верного они

ничего не сказали. Но сколько они ни лгали, всего больше удивился я одному

- тому, что они говорили, будто вам следует остерегаться, как бы я вас не

провел своим ораторским искусством; не смутиться перед тем, что они тотчас

же будут опровергнуты мною на деле, как только окажется, что я вовсе не

силен в красноречии, это с их стороны показалось мне всего бесстыднее,

конечно, если только они не считают сильным в красноречии того, кто говорит

правду; а если это они разумеют, то я готов согласиться, что я - оратор,

только не на их образец. Они, повторяю, не сказали ни слова правды, а от

меня вы услышите ее всю. Только уж, клянусь Зевсом, афиняне, вы не услышите

речи с разнаряженной, украшенной, как у этих людей, изысканными

выражениями, а услышите речь простую, состоящую из первых попавшихся слов.

Ибо я верю, что то, что я буду говорить, - правда, и пусть никто из вас не

ждет ничего другого; да и неприлично было бы мне в моем возрасте выступать

перед вами, о мужи, наподобие юноши с придуманною речью.

 

Так вот я и прошу вас убедительно и умоляю, о мужи афиняне: услыхавши, что

я защищаюсь теми же словами, какими привык говорить и на площади у

меняльных лавок, где многие из вас слыхали меня, и в других местах, не

удивляйтесь и не поднимайте из-за этого шума. Дело-то вот в чем: в первый

раз пришел я теперь в суд, будучи семидесяти лет от роду ; так ведь

здешний-то язык просто оказывается для меня чужим, и как вы извинили бы

меня, если бы я, будучи в самом деле чужеземцем, говорил на том языке и тем

складом речи, к которым привык с детства, так и теперь я прошу у вас не

более, чем справедливости, как мне кажется, - позволить мне говорить по

моему обычаю, хорош он или нехорош - все равно, и смотреть только на то,

буду ли я говорить правду или нет; в этом ведь и заключается долг судьи,

долг же оратора - говорить правду.

 

И вот правильно будет, о мужи афиняне, если сначала я буду защищаться

против обвинений, которым подвергался раньше, и против первых моих

обвинителей, а уж потом против теперешних обвинений и против теперешних

обвинителей. Ведь у меня много было обвинителей перед вами и раньше, много

уже лет, и все-таки ничего истинного они не сказали; их-то опасаюсь я

больше, чем Анита с товарищами. И эти тоже страшны, но те еще страшнее, о

мужи! Большинство из вас они восстановляли против меня, когда вы были

детьми, и внушали вам против меня обвинение, в котором не было ни слова

правды, говоря, что существует некий Сократ, мудрый муж, который испытует и

исследует все, что над землею, и все, что под землею, и выдает ложь за

правду. Вот эти-то люди, о мужи афиняне, пустившие эту молву, и суть

страшные мои обвинители, потому что слушающие их думают, что тот, кто

исследует подобные вещи, тот и богов не признает. Кроме того, обвинителей

этих много и обвиняют они уже давно, да и говорили они с вами в том

возрасте, когда вы больше всего верили на слово, будучи детьми, некоторые

же юношами, словом - обвиняли заочно, в отсутствие обвиняемого. Но всего

нелепее то, что и по имени-то их никак не узнаешь и не назовешь, разве вот

только сочинителей комедий. Ну а все те, которые восстановляли вас против

меня по зависти и злобе или потому, что сами были восстановлены другими, те

всего неудобнее, потому что никого из них нельзя ни привести сюда, ни

опровергнуть, а просто приходится как бы сражаться с тенями, защищаться и

опровергать, когда никто не возражает. Так уж и вы тоже согласитесь, что у

меня, как я сказал, два рода обвинителей: одни - обвинившие меня теперь, а

другие - давнишние, о которых я сейчас говорил, и признайте, что сначала я

должен защищаться против давнишних, потому что и они обвиняли меня перед

вами раньше и гораздо больше, чем теперешние. Хорошо.

 

Итак, о мужи афиняне, следует защищаться и постараться в малое время

опровергнуть клевету, которая уже много времени держится между вами. Желал

бы я, разумеется, чтобы так оно и случилось и чтобы защита моя была

успешной, конечно, если это к лучшему и для вас, и для меня. Только я

думаю, что это трудно, и для меня вовсе не тайна, какое это предприятие. Ну

да уж относительно этого пусть будет, как угодно богу , а закон следует

исполнять и защищаться.

 

Припомним же сначала, в чем состоит обвинение, от которого пошла обо мне

дурная молва, полагаясь на которую Мелет и подал на меня жалобу. Хорошо. В

каких именно выражениях клеветали на меня клеветники? Следует привести их

показание, как показание настоящих обвинителей: Сократ преступает закон,

тщетно испытуя то, что под землею, и то, что в небесах, с выдавая ложь за

правду и других научая тому же. Вот в каком роде это обвинение. Вы и сами

видели в комедии Аристофана, как какой-то Сократ болтается там в корзинке,

говоря, что он гуляет по воздуху, и несет еще много разного вздору, в

котором я ничего не смыслю. Говорю я это не в укор подобной науке и тому,

кто достиг мудрости в подобных вещах (недоставало, чтобы Мелет обвинил меня

еще и в этом!), а только ведь это, о мужи афиняне, нисколько меня не

касается. А в свидетели этого призываю большинство из вас самих и требую,

чтобы это дело обсудили между собою все те, кто когда-либо меня слышал;

ведь из вас много таких. Спросите же друг у друга, слышал ли кто из вас

когда-либо, чтобы я хоть сколько-нибудь рассуждал о подобных вещах, и тогда

вы узнаете, что настолько же справедливо и все остальное, что обо мне

говорят.

 

А если еще кроме всего подобного вы слышали от в кого-нибудь, что я берусь

воспитывать людей и зарабатываю этим деньги, то и это неправда; хотя мне

кажется, что и это дело хорошее, если кто способен воспитывать людей, как,

например, леонтинец Горгий, кеосец Продик, элидец Гиппий . Все они, о мужи,

разъезжают по городам и убеждают юношей, которые могут даром пользоваться

наставлениями любого из своих сограждан, оставлять своих и поступать к ним

в ученики, платя им деньги, да еще с благодарностью. А вот и еще, как я

узнал, проживает здесь один ученый муж с Пароса. Встретился мне на дороге

человек, который переплатил софистам денег больше, чем все остальные

вместе, - Каллий, сын Гиппоника; я и говорю ему (а у него двое сыновей):

"Каллий! Если бы твои сыновья родились жеребятами или бычками, то нам

следовало бы нанять для них воспитателя, который бы усовершенствовал

присущую им породу, и человек этот был бы из наездников или земледельцев;

ну а теперь, раз они люди, кого думаешь взять для них в воспитатели? Кто бы

это мог быть знатоком подобной доблести, человеческой или гражданской?

Полагаю, ты об этом подумал, приобретя сыновей? Есть ли таковой, спрашиваю,

или нет?" "Конечно, - отвечает он, - есть". "Кто же это? - спрашиваю я.

Откуда он и сколько берет за обучение?" "Эвен, - отвечает он, - с Пароса,

берет по пяти мин , Сократ". И благословил я этого Эвена, если правда, что

он обладает таким искусством и так недорого берет за с обучение. Я бы и сам

чванился и гордился, если бы был искусен в этом деле; только ведь я в этом

не искусен, о мужи афиняне!

 

Может быть, кто-нибудь из вас возразит: "Однако, Сократ, чем же ты

занимаешься? Откуда на тебя эти клеветы? В самом деле, если бы сам ты не

занимался чем-нибудь особенным, то и не говорили бы о тебе так много. Скажи

нам, что это такое, чтобы нам зря не выдумывать". Вот это, мне кажется,

правильно, и я сам постараюсь вам показать, что именно дало мне известность

и навлекло на меня клевету. Слушайте же. И хотя бы кому-нибудь из вас

показалось, что я шучу, будьте уверены, что я говорю сущую правду. Эту

известность, о мужи афиняне, получил я не иным путем, как благодаря

некоторой мудрости. Какая же это такая мудрость? Да уж, должно быть,

человеческая мудрость. Этой мудростью я, пожалуй, в самом деле мудр; а те,

о которых я сейчас говорил, мудры или сверхчеловеческой мудростью, или уж

не знаю, как и сказать; что же меня касается, то я, конечно, этой мудрости

не понимаю, а кто утверждает обратное, тот лжет и говорит это для того,

чтобы оклеветать меня. И вы не шумите, О мужи афиняне, даже если вам

покажется, что я говорю несколько высокомерно; не свои слова буду я

говорить, а сошлюсь на слова, для вас достоверные. Свидетелем моей

мудрости, если только это мудрость, и того, в чем она состоит, я приведу

вам бога, который в Дельфах. Ведь вы знаете Херефонта. Человек этот смолоду

был и моим, и вашим приверженцем, разделял с вами изгнание и возвратился

вместе с вами. И вы, конечно, знаете, каков был Херефонт, до чего он был

неудержим во всем, что бы ни затевал. Ну вот же, приехав однажды в Дельфы,

дерзнул он обратиться к оракулу с таким вопросом. Я вам сказал не шумите, о

мужи! Вот он и спросил, есть ли кто-нибудь на свете мудрее меня, и Пифия

ему ответила, что никого нет мудрее. И хотя сам он умер, но вот брат его

засвидетельствует вам об этом.

 

Посмотрите теперь, зачем я это говорю; ведь мое намерение - объяснить вам,

откуда пошла клевета на меня. Услыхав это, стал я размышлять сам с собою

таким образом: что бы такое бог хотел сказать и что это он подразумевает?

Потому что сам я, конечно, нимало не сознаю себя мудрым; что же это он

хочет сказать, говоря, что я мудрее всех? Ведь не может же он лгать: не

полагается ему это. Долго я недоумевал, что такое он хочет сказать; потом,

собравшись с силами, прибегнул к такому решению вопроса: пошел я к одному

из тех людей, которые слывут мудрыми, думая, что тут-то я скорее всего

опровергну прорицание, объявив оракулу, что вот этот, мол, мудрее меня, а

ты меня назвал самым мудрым. Ну и когда я присмотрелся к этому человеку -

называть его по имени нет никакой надобности, скажу только, что человек,

глядя на которого я увидал то, что я увидал, был одним из государственных

людей, о мужи афиняне, - так вот, когда я к нему присмотрелся (да

побеседовал с ним), то мне показалось, что этот муж только кажется мудрым и

многим другим, и особенно самому себе, а чтобы в самом деле он был мудрым,

этого нет; и я старался доказать ему, что он только считает себя мудрым, а

на самом деле не мудр. От этого и сам он, и многие из присутствовавших

возненавидели меня. Уходя оттуда, я рассуждал сам с собою, что этого-то

человека я мудрее, потому что мы с ним, пожалуй, оба ничего в совершенстве

не знаем, но он, не зная, думает, что что-то знает, а я коли уж не знаю, то

и не думаю, что знаю. На такую-то малость, думается мне, я буду мудрее, чем

он, раз я, не зная чего-то, и не воображаю, что знаю эту вещь. Оттуда я

пошел к другому, из тех, которые кажутся мудрее, чем тот, и увидал то же

самое; и с тех пор возненавидели меня и сам он, и многие другие.

 

Ну и после этого стал я уже ходить по порядку. Замечал я, что делаюсь

ненавистным, огорчался этим и боялся этого, но в то же время мне казалось,

что слова бога необходимо ставить выше всего. Итак, чтобы понять, что

означает изречение бога, мне казалось необходимым пойти ко всем, которые

слывут знающими что- либо. И, клянусь собакой, о мужи афиняне, уж вам-то я

должен говорить правду, что я поистине испытал нечто в таком роде: те, что

пользуются самою большою славой, показались мне, когда я исследовал дело по

указанию бога, чуть ли не самыми бедными разумом, а другие, те, что

считаются похуже, - более им одаренными. Но нужно мне рассказать вам о том,

как я странствовал, точно я труд какой-то нес, и все это для того только,

чтобы прорицание оказалось неопровергнутым. После государственных людей

ходил я к поэтам, и к трагическим, и к дифирамбическим, и ко всем прочим,

чтобы на месте уличить себя в том, что я невежественнее, чем они. Брал я те

из их произведений, которые, как мне казалось, всего тщательнее ими

отработаны, и спрашивал у них, что именно они хотели сказать, чтобы,

кстати, и научиться от них кое-чему. Стыдно мне, о мужи, сказать вам

правду, а сказать все-таки следует. Ну да, одним словом, чуть ли не все

присутствовавшие лучше могли бы объяснить то, что сделано этими поэтами,

чем они сами. Таким образом, и относительно поэтов вот что я узнал в

короткое время: не мудростью могут они творить то, что они творят, а

какою-то прирожденною способностью и в исступлении, подобно гадателям и

прорицателям; ведь и эти тоже говорят много хорошего, но совсем не знают

того, о чем говорят . Нечто подобное, как мне показалось, испытывают и

поэты; и в то же время я заметил, что вследствие своего поэтического

дарования они считали себя мудрейшими из людей и в остальных отношениях,

чего на деле не было. Ушел я и оттуда, думая, что превосхожу их тем же

самым, чем и государственных людей.

 

Под конец уж пошел я к ремесленникам. Про себя я знал, что я попросту

ничего не знаю, ну а уж про этих мне было известно, что я найду их знающими

много хорошего. И в этом я не ошибся: в самом деле, они знали то, чего я не

знал, и этим были мудрее меня. Но, о мужи афиняне, мне показалось, что они

грешили тем же, чем и поэты: оттого, что они хорошо владели искусством,

каждый считал себя самым мудрым также и относительно прочего, самого

важного, и эта ошибка заслоняла собою ту мудрость, какая у них была; так

что, возвращаясь к изречению, я спрашивал сам себя, что бы я для себя

предпочел, оставаться ли мне так, как есть, не будущий ни мудрым их

мудростью, ни невежественным их невежеством, или, как они, быть и тем и

другим. И я отвечал самому себе и оракулу, что для меня выгоднее оставаться

как есть.

 

Вот от этого самого исследования, о мужи афиняне, с одной стороны, многие

меня возненавидели, притом как нельзя сильнее и глубже, отчего произошло и

множество клевет, а с другой стороны, начали мне давать это название

мудреца, потому что присутствующие каждый раз думают, что сам я мудр в том,

относительно чего я отрицаю мудрость другого. А на самом деле, о мужи,

мудрым-то оказывается бог, и этим изречением он желает сказать, что

человеческая мудрость стоит немногого или вовсе ничего не стоит, и,

кажется, при этом он не имеет в виду именно Сократа, а пользуется моим

именем для примера, все равно как если бы он говорил, что из вас, о люди,

мудрейший тот, кто, подобно Сократу, знает, что ничего-то по правде не

стоит его мудрость. Ну и что меня касается, то я и теперь, обходя разные

места, выискиваю и допытываюсь по слову бога, не покажется ли мне

кто-нибудь из граждан или чужеземцев мудрым, и, как только мне это не

кажется, спешу поддержать бога и показываю этому человеку, что он не мудр.

И благодаря этой работе не было у меня досуга сделать что-нибудь достойное

упоминания ни для города, ни для домашнего дела, но через эту службу богу

пребываю я в крайней бедности.

 

Кроме того, следующие за мною по собственному почину молодые люди, у

которых всего больше досуга, сыновья самых богатых граждан, рады бывают

послушать, как я испытываю людей, и часто подражают мне сами, принимаясь

пытать других; ну и я полагаю, что они находят многое множество таких,

которые думают, что они что-то знают, а на деле ничего не знают или знают

одни пустяки. От этого те, кого они испытывают, сердятся не на самих себя,

а на меня и говорят, что есть какой-то Сократ, негоднейший человек, который

развращает молодых людей. А когда спросят их, что он делает и чему он учит,

то они не знают, что сказать, но, чтобы скрыть свое затруднение, говорят

то, что вообще принято говорить обо всех любителях мудрости: он-де

занимается тем, что в небесах и под землею, богов не признает, ложь выдает

за истину. А сказать правду, думаю, им не очень-то хочется, потому что

тогда оказалось бы, что они только делают вид, будто что-то знают, а на

деле ничего не знают. Ну а так как они, думается мне, честолюбивы,

могущественны и многочисленны и говорят обо мне согласно и убедительно, то

и переполнили ваши уши, клевеща на меня издавна и громко. От этого

обрушились на меня и Мелет, и Анит, и Ликон: Мелет, негодуя за поэтов, Анит

- за ремесленников, а Ликон - за риторов. Так что я удивился бы, как

говорил вначале, если бы оказался способным опровергнуть перед вами в столь

малое время столь великую клевету. Вот вам, о мужи афиняне, правда, как она

есть, и говорю я вам без утайки, не умалчивая ни о важном, ни о пустяках.

Хотя я, может быть, и знаю, что через это становлюсь ненавистным, но это и

служит доказательством, что я сказал правду и что в этом-то и состоит

клевета на меня и таковы именно ее причины. И когда бы вы ни стали

исследовать это дело, теперь или потом, всегда вы найдете, что это так.

 

Итак, что касается первых моих обвинителей, этой моей защиты будет

обвинителей достаточно; а теперь я постараюсь защищаться против Мелета,

любящего, как он говорит, наш город, и против остальных обвинителей.

Опять-таки, конечно, примем их обвинение за формальную присягу других

обвинителей. Кажется, так: Сократ, говорят они, преступает закон тем, что

развращает молодых людей и богов, которых признает город, не при- с знает,

а признает другие, новые божественные знамения. Таково именно обвинение;

рассмотрим же каждое слово этого обвинения отдельно. Мелет говорит, что я

преступаю закон, развращая молодых людей, а я, о мужи афиняне, утверждаю,

что преступает закон Мелет, потому что он шутит важными вещами и

легкомысленно призывает людей на суд, делая вид, что он заботится и

печалится о вещах, до которых ему никогда не было никакого дела; а что оно

так, я постараюсь показать это и вам.

 

- Ну вот, Мелет, скажи-ка ты мне: неправда ли, для тебя очень важно, чтобы

молодые люди были как можно лучше?

 

- Конечно.

 

- В таком случае скажи-ка ты вот этим людям, кто именно делает их лучшими?

Очевидно, ты знаешь, коли заботишься об этом. Развратителя ты нашел, как

говоришь: привел сюда меня и обвиняешь; а назови-ка теперь того, кто делает

их лучшими, напомни им, кто это. Вот видишь, Мелет, ты молчишь и не знаешь

что сказать. И тебе не стыдно? И это не кажется тебе достаточным

доказательством, что тебе нет до этого никакого дела? Однако, добрейший,

говори же: кто делает их лучшими?

 

- Законы.

 

- Да не об этом я спрашиваю, любезнейший, а о том, кто эти люди, что прежде

всего знают их, эти законы.

 

- А вот они, Сократ, - судьи.

 

- Что ты говоришь, Мелет! Вот эти самые люди способны воспитывать юношей и

делать их лучшими?

 

- Как нельзя более.

 

- Все? Или одни способны, а другие нет?

 

- Все.

 

- Хорошо же ты говоришь, клянусь Герой, и какое множество людей, полезных

для других! Ну а вот они, слушающие, делают юношей лучшими или же нет?

 

- И они тоже.

 

- А члены Совета?

 

- Да, и члены Совета.

 

- Но в таком случае, Мелет, не портят ли юношей те, что участвуют в

Народном собрании? Или и те тоже, все до единого, делают их лучшими?

 

- И те тоже.

 

- По-видимому, кроме меня, все афиняне делают их добрыми и прекрасными,

только я один порчу. Ты это хочешь сказать?

 

- Как раз это самое.

 

- Большое же ты мне, однако, приписываешь несчастье. Но ответь-ка мне:

кажется ли тебе, что так же бывает и относительно лошадей, что улучшают их

все, а портит кто-нибудь один? Или же совсем напротив, улучшать способен

кто-нибудь один или очень немногие, именно знатоки верховой езды, а когда

ухаживают за лошадьми и пользуются ими все, то портят их? Не бывает ли.

Мелет, точно так же не только относительно лошадей, но и относительно всех

других животных? Да уж само собою разумеется, согласны ли вы с Анитом на

это или не согласны, потому что это было бы удивительное счастье для

юношей, если бы их портил только один, остальные же приносили бы им пользу.

Впрочем, Мелет, ты достаточно показал, что никогда не заботился о юношах, и

ясно обнаруживаешь свое равнодушие: тебе нет никакого дела до того самого,

из-за чего ты привел меня в суд.

 

А вот, Мелет, скажи нам еще, ради Зевса: что приятнее, жить ли с хорошими

гражданами или с дурными? Ну, друг, отвечай! Я ведь не спрашиваю ничего

трудного. Не причиняют ли дурные какого-нибудь зла тем, которые всегда с

ними в самых близких отношениях, а добрые - какого-нибудь добра?

 

- Конечно.

 

- Так найдется ли кто-нибудь, кто желал бы скорее получать от ближних вред,

чем пользу? Отвечай, добрейший, ведь и закон повелевает отвечать.

Существует ли кто-нибудь, кто желал бы получать вред?

 

- Конечно, нет.

 

- Ну вот. А привел ты меня сюда как человека, который портит и ухудшает

юношей намеренно или ненамеренно?

 

- Который портит намеренно.

 

- Как же это так, Мелет? Ты, такой молодой, настолько мудрее меня, что тебе

уже известно, что злые причиняют своим ближним какое-нибудь зло, а добрые -

добро, а я, такой старый, до того невежествен, что не знаю даже, что если я

кого-нибудь из близких сделаю негодным, то должен опасаться от него

какого-нибудь зла, и вот такое-то великое зло я добровольно на себя

навлекаю, как ты утверждаешь! В этом я тебе не поверю, Мелет, да и никто

другой, я думаю, не поверит. Но или я не порчу, или если порчу, то

ненамеренно; таким образом, у тебя-то выходит ложь в обоих случаях. Если же

я порчу ненамеренно, то за такие невольные проступки не следует по закону

приводить сюда, а следует, обратившись частным образом, учить и наставлять;

потому, ясное дело, что, уразумевши, я перестану делать то, что делаю

ненамеренно. Ты же меня избегал и не хотел научить, а привел меня сюда,

куда по закону следует приводить тех, которые имеют нужду в наказании, а не

в научении.

 

Но ведь это уже ясно, о мужи афиняне, что Мелету, как я говорил, никогда не

было до этих вещей никакого дела; а все-таки ты нам скажи. Мелет, каким

образом, по-твоему, порчу я юношей? Не ясно ли, по обвинению, которое ты

против меня подал, что я порчу их тем, что учу не почитать богов, которых

почитает город, а почитать другие, новые божественные знамения? Не это ли

ты разумеешь, говоря, что своим учением я врежу?

 

- Вот именно это самое

 

- Так ради них. Мелет, ради этих богов, о которых теперь идет речь, скажи

еще раз то же самое яснее и для меня, и для этих вот мужей. Дело в том, что

я не могу понять, что ты хочешь сказать: то ли, что некоторых богов я учу

признавать, а следовательно, и сам признаю богов, так что я не совсем

безбожник и не в этом мое преступление, а только я учу признавать не тех

богов, которых признает город, а других, и в этом-то ты меня и обвиняешь,

что я признаю других богов; или же ты утверждаешь, что я вообще не признаю

богов, и не только сам не признаю, но и других этому научаю.

 

- Вот именно, я говорю, что ты вообще не признаешь богов.

 

- Удивительный ты человек, Мелет! Зачем ты это говоришь? Значит, я не

признаю богами ни Солнце, ни Луну, как признают прочие люди?

 

- Право же так, о мужи судьи, потому что он утверждает, что Солнце-камень,

а Луна-земля.

 

- Берешься обвинять Анаксагора, друг Мелет, и так презираешь судей и

считаешь их столь несведущими по части литературы! Ты думаешь, им

неизвестно, что книги Анаксагора Клазоменского переполнены подобными

мыслями? А молодые люди, оказывается, узнают это от меня, когда они могут

узнать то же самое, заплативши за это в орхестре иной раз не больше драхмы,

и потом смеяться над Сократом, если бы он приписывал эти мысли себе, к тому

же еще столь нелепые! Но скажи, ради Зевса, так-таки я, по-твоему, никаких

богов и не признаю?

 

- То есть вот ничуточки!

 

- Это невероятно, Мелет, да, мне кажется, ты и сам этому не веришь. Что

касается меня, о мужи афиняне, то мне кажется, что человек этот большой

наглец и озорник и что он подал на меня эту жалобу просто по наглости и

озорству да еще по молодости лет. Похоже, что он придумал загадку и

пробует: заметит ли Сократ, наш мудрец, что я шучу и противоречу сам себе,

или мне удастся провести и его, и прочих слушателей? Потому что мне

кажется, что в своем обвинении он сам себе противоречит, все равно как если

бы он сказал: Сократ нарушает закон тем, что не признает богов, а признает

богов. Ведь это же шутка!

 

Ну вот посмотрите, так ли он это говорит, как мне кажется. Ты, почтеннейший

Мелет, отвечай нам, а вы помните, о чем я вас просил вначале, - не шуметь,

если я буду говорить по-своему. Есть ли. Мелет, на свете такой человек,

который дела бы людские признавал, а людей не признавал? Скажите ему, о

мужи, чтобы он отвечал, а не шумел бы то и дело. Есть ли на свете

кто-нибудь, кто бы лошадей не признавал, а все лошадиное признавал бы? Или:

флейтистов бы не признавал, а игру на флейте признавал бы? Не существует

такого, любезнейший! Если ты не желаешь отвечать, то я сам буду говорить

тебе, а также вот и им. Ну а уж на следующее ты должен сам ответить: есть

ли на свете кто-нибудь кто бы знамения божественные признавал, а гениев бы

не признавал?

 

- Нет.

 

- Наконец-то! Как это хорошо, что они тебя заставили ответить! Итак, ты

утверждаешь, что божественные знамения я признаю и научаю других признавать

- новые или старые все равно, только уж самые-то божественные знамения

признаю, как ты говоришь, и ты подтвердил это клятвою; а если я признаю

божественные знамения, то мне уже никак невозможно не признавать гениев.

Разве не так? Конечно, так. Принимаю, что ты согласен, если не отвечаешь. А

не считаем ли мы гениев или богами, или детьми богов? Да или нет?

 

- Конечно, считаем.

 

- Итак, если гениев я признаю, как ты утверждаешь, а гении суть своего рода

боги, то оно и выходит так, как я сказал, что ты шутишь и предлагаешь

загадку, утверждая, что я не признаю богов и в то же время что я признаю

богов, потому что гениев-то я по крайней мере признаю. А с другой стороны,

если гении вроде как побочные дети богов, от нимф или каких-то еще существ,

как это и принято думать, то какой же человек, признавая божьих детей, не

будет признавать богов? Это было бы так же нелепо, как если бы кто-нибудь

признавал, что существуют мулы - лошадиные и ослиные дети, а что существуют

лошади и ослы, не признавал бы. Нет, Мелет, не может быть, чтобы ты подал

это обвинение иначе, как желая испытать нас, или же ты недоумевал, в каком

бы настоящем преступлении обвинить меня. А чтобы ты мог убедить

кого-нибудь, у кого есть хоть немного ума, что один и тот же человек может

и признавать и демоническое, и божественное и в то же время не признавать

ни демонов, ни богов, это никоим образом невозможно.

 

Впрочем, о мужи афиняне, что я невиновен в том, в чем меня обвиняет Мелет,

это, мне кажется, не требует дальнейших доказательств, довольно будет и

сказанного. А что у многих явилось против меня сильное ожесточение, о чем я

и говорил вначале, это, будьте уверены, истинная правда. И если что погубит

меня, так именно это; не Мелет и не Анит, а клевета и недоброжелательство

многих - то, что погубило уже немало честных людей, думаю, что и еще

погубит. Не думайте, что дело на мне остановится!

 

Но пожалуй, кто-нибудь скажет: не Сократ стыдно ли тебе, заниматься таким

делом, от которого, может быть, тебе придется теперь умереть? А на это я по

справедливости могу возразить: нехорошо ты это говоришь, мой милый, будто

человеку, который приносит хотя бы малую пользу, следует принимать в расчет

смерть, а не думать всегда лишь о том, делает ли он дела с справедливые или

несправедливые, дела доброго человека или злого. Плохими, по твоему

рассуждению, окажутся все те полубоги, которые пали под Троей, в том числе

и сын Фетиды, который из страха сделать что-нибудь постыдное до того

презирал опасность, что, когда мать его, богиня, видя, что он горит

желанием убить Гектора, сказала ему, помнится, так: "Дитя мое, если ты

отомстишь за убийство друга твоего Патрокла и убьешь Гектора, то сам

умрешь: "Скоро за сыном Приама конец и тебе уготован"",- он, услыхав это,

не посмотрел на смерть и опасность, а гораздо больше убоялся оставаться в

живых, будучи трусом и не мстя за друзей. "Умереть бы, - говорит он, - мне

тотчас, покарав обидчика, только бы не оставаться еще здесь, у кораблей

дуговидных, посмешищем для народа и бременем для земли". Кажется ли тебе,

что он подумал при этом о смерти и об опасности? Вот оно как бывает

поистине, о мужи афиняне: где кто поставил себя, думая, что для него это

самое лучшее место, или же поставлен начальником, там и должен переносить

опасность, не принимая в расчет ничего, кроме позора, - ни смерти, ни еще

чего-нибудь.

 

Было бы ужасно, о мужи афиняне, если бы, после того как я оставался в

строю, как и всякий другой, и подвергался опасности умереть тогда, когда

меня ставили начальники, вами выбранные для начальства надо мною, -под

Потидеей, Амфиполем и Делием, - если бы теперь, когда меня поставил сам

бог, для того, думаю, чтобы мне жить, занимаясь философией, и испытывать

самого себя и других, если бы теперь я испугался смерти или еще чего-нибудь

и бежал из строя; это 29 было бы ужасно, и тогда в самом деле можно было бы

по справедливости судить меня за то, что я не признаю богов, так как не

слушаюсь оракула, боюсь смерти и считаю себя мудрым, не будучи таковым,

потому что бояться смерти есть не что иное, как думать, что знаешь то, чего

не знаешь. Ведь никто же не знает ни того, что такое смерть, ни того, не

есть ли она для человека величайшее из благ, а все боятся ее, как будто

знают наверное, что она есть величайшее из зол. Но не самое ли это позорное

невежество - думать, что знаешь то, чего не знаешь? Что же меня касается, о

мужи, то, пожалуй, я и тут отличаюсь от большинства людей только одним:

если я кому-нибудь и кажусь мудрее других, то разве только тем, что,

недостаточно зная об Аиде, так и думаю, что не знаю. А что нарушать закон и

не слушаться того, кто лучше меня, будь это бог или человек, нехорошо и

постыдно - это вот я знаю. Никогда поэтому не буду я бояться и избегать

того, что может оказаться и благом, более, чем того, что наверное есть зло.

Так что с если бы вы меня отпустили, не поверив Аниту, который сказал, что

или мне вообще не следовало приходить сюда, а уж если пришел, то невозможно

не казнить меня, и внушал вам, что если я уйду от наказания, то сыновья

ваши, занимаясь тем, чему учит Сократ, развратятся уже вконец все до

единого, - даже если бы вы меня отпустили и при этом сказали мне: на этот

раз, Сократ, мы не согласимся с Анитом и отпустим тебя, с тем, однако,

чтобы ты больше не занимался этим исследованием и оставил философию, а если

еще раз будешь в этом уличен, то должен будешь умереть, - так вот, говорю

я, если бы вы меня отпустили на этом условии, то я бы вам сказал: "Желать

вам всякого добра - я желаю, о мужи афиняне, и люблю вас, а слушаться буду

скорее бога, чем вас, и, пока есть во мне дыхание и способность, не

перестану философствовать, уговаривать и убеждать всякого из вас, кого

только встречу, говоря то самое, что обыкновенно говорю: о лучший из мужей,

гражданин города Афин, величайшего из городов и больше всех прославленного

за мудрость и силу, не стыдно ли тебе, что ты заботишься о деньгах, чтобы

их у тебя было как можно больше, о славе и о почестях, а о разумности, об

истине и о душе своей, чтобы она была как можно лучше, -не заботишься и не

помышляешь?" И если кто из вас станет возражать и утверждать, что он об

этом заботится, то я не оставлю его и не уйду от него тотчас же, а буду его

расспрашивать, пытать, опровергать и, если мне покажется, что в нем нет

доблести, а он только говорит, что есть, буду попрекать его за то, что он

самое дорогое не ценит ни во что, а плохое ценит дороже всего. Так я буду

поступать со всяким, кого только встречу, с молодым и старым, с чужеземцами

и с вами, с вами особенно, потому что вы мне ближе по крови. Могу вас

уверить, что так велит бог, и я думаю, что во всем городе нет у вас

большего блага, чем это мое служение богу. Ведь я только и делаю, что хожу

и убеждаю каждого из вас, молодого и старого, заботиться раньше и сильнее

не о телах ваших или о деньгах, но о душе, чтобы она была как можно лучше,

говоря вам: не от денег рождается доблесть, а от доблести бывают у людей и

деньги и все прочие блага, как в частной жизни, так и в общественной. Да,

если бы такими словами я развращал юношей, то слова эти были бы вредными. А

кто утверждает, что я говорю что-нибудь другое, а не это, тот несет вздор.

Вот почему я могу вам сказать, афиняне: послушаетесь вы Анита или нет,

отпустите меня или нет - поступать с иначе, чем я поступаю, я не буду, даже

если бы мне предстояло умирать много раз.

 

Не шумите, мужи афиняне, исполните мою просьбу - не шуметь по поводу того,

что я говорю, а слушать; слушать вам будет полезно, как я думаю. Я намерен

сказать вам и еще кое-что, от чего вы, наверное, пожелаете кричать, только

вы никоим образом этого не делайте. Будьте уверены, что если вы меня

такого, как я есть, убьете, то вы больше повредите себе, нежели мне. Мне-то

ведь не будет никакого вреда ни от Мелета, ни от Анита, да они и не могут

мне повредить, потому что я не думаю, чтобы худшему было позволено вредить

лучшему. Разумеется, он может убить, изгнать из отечества, отнять все

права. Но ведь это он или еще кто-нибудь считает все подобное за великое

зло, а я не считаю; гораздо же скорее считаю я злом именно то, что он

теперь делает, замышляя несправедливо осудить человека на смерть. Таким

образом, о мужи афиняне, я защищаюсь теперь совсем не ради себя, как это

может казаться, а ради вас, чтобы вам, осудивши меня на в смерть, не

проглядеть дара, который вы получили от бога. В самом деле, если вы меня

убьете, то вам нелегко будет найти еще такого человека, который, смешно

сказать, приставлен к городу как овод к лошади, большой и благородной, но

обленившейся от тучности и нуждающейся в том, чтобы ее подгоняли. В самом

деле, мне кажется, что бог послал меня городу как такого, который целый

день, не переставая, всюду садится и каждого из вас будит, уговаривает,

упрекает. Другого такого вам нелегко будет найти, о мужи, а меня вы можете

сохранить, если вы мне поверите. Но очень может статься, что вы, как люди,

которых будят во время сна, ударите меня и с легкостью убьете, послушавшись

Анита, и тогда всю остальную вашу жизнь проведете во сне, если только бог,

жалея вас, не пошлет вам еще кого-нибудь. А что я такой как будто бы дан

городу богом, это вы можете усмотреть вот из чего: похоже ли на что-нибудь

человеческое, что я забросил все свои собственные дела и сколько уже лет

терпеливо переношу упадок домашнего хозяйства, а вашим делом занимаюсь

всегда, обращаясь к каждому частным образом, как отец или старший брат, и

убеждая заботиться о добродетели. И если бы я от этого пользовался

чем-нибудь и получал бы плату за эти наставления, тогда бы еще был у меня

какой-нибудь расчет, а то сами вы теперь видите, что мои обвинители,

которые так бесстыдно обвиняли меня во всем прочем, тут по крайней мере

оказались неспособными к бесстыдству и не представили свидетеля, который с

показал бы, что я когда-либо получал какую-нибудь плату или требовал ее;

потому, думаю, что я могу представить верного свидетеля того, что я говорю

правду, - мою бедность.

 

Может в таком случае показаться странным, что я подаю эти советы частным

образом, обходя всех и во все вмешиваясь, а выступать всенародно в вашем

собрании и давать советы городу не решаюсь. Причина этому та самая, о

которой вы часто и повсюду от меня слышали, а именно что мне бывает

какое-то чудесное божественное знамение; ведь над этим и Мелет посмеялся в

своей жалобе. Началось у меня это с детства: вдруг - какой-то голос,

который всякий раз отклоняет меня от того, что я бываю намерен делать, а

склонять к чему-нибудь никогда не склоняет. Вот этот-то голос и не

допускает меня заниматься государственными делами. И кажется, прекрасно

делает, что не допускает. Будьте уверены, о мужи афиняне, что если бы я

попробовал заниматься государственными делами, то уже давно бы Ѕ погиб и не

принес бы пользы ни себе, ни вам. И вы на меня не сердитесь, если я вам

скажу правду: нет такого человека, который мог бы уцелеть, если бы стал

откровенно противиться вам или какому-нибудь другому большинству и хотел бы

предотвратить все то множество несправедливостей и беззаконий, которые

совершаются в государстве. Нет, кто в самом деле ратует за справедливость,

тот, если ему и суждено уцелеть на малое время, должен оставаться частным

человеком, а вступать на общественное поприще не должен.

 

Доказательства этого я вам представлю самые веские, не рассуждения, а то,

что вы цените дороже, - дела. Итак, выслушайте, что со мною случилось, и

тогда вы увидите, что я и под страхом смерти никого не могу послушаться

вопреки справедливости, а не слушаясь, могу от этого погибнуть. То, что я

намерен вам рассказать, досадно и скучно слушать, зато это истинная правда.

Никогда, афиняне, не занимал я в городе никакой другой должности, но в

Совете я был. И пришла нашей филе Антиохиде очередь заседать в то время,

когда вы желали судить огулом десятерых стратегов, которые не подобрали

пострадавших в морском сражении, - судить незаконно, как вы сами признали

это впоследствии. Тогда я, единственный из пританов, восстал против

нарушения закона, и в то время, когда ораторы готовы были обвинить меня и

посадить в тюрьму и вы сами этого требовали и кричали, - в то время я

думал, с что мне скорее следует, несмотря на опасность, стоять на стороне

закона и справедливости, нежели из страха перед тюрьмою или смертью быть

заодно с вами, желающими несправедливого. Это еще было тогда, когда город

управлялся народом, а когда наступила олигархия, то и Тридцать в свою

очередь призвали меня и еще четверых граждан в Круглую палату и велели нам

привезти из Саламина саламинца Леонта, чтобы казнить его. Многое в этом

роде приказывали они делать и многим другим, желая отыскать как можно

больше виновных. Только и на этот раз опять я доказал не словами, а делом,

что для меня смерть, если не грубо так выразиться, - самое пустое дело, а

вот воздерживаться от всего беззаконного и безбожного - это для меня самое

важное. Таким образом, как ни могущественно было это правительство, а меня

оно не испугало настолько, чтобы заставить сделать что-нибудь

несправедливое, но, когда вышли мы из Круглой палаты, четверо из нас

отправились в Саламин и привезли Леонта, а я отправился домой. И по всей

вероятности, мне пришлось бы за это умереть, если бы правительство не

распалось в самом скором времени. И всему этому у вас найдется много

свидетелей.

 

Кажется ли вам после этого, что я мог бы прожить столько лет, если бы

занимался общественными делами, занимался бы притом достойно порядочного

человека, спешил бы на помощь к правым и считал бы это самым важным, как

оно и следует? Никоим образом, о мужи афиняне! И никому другому это не

возможно. А я всю жизнь оставался таким, как в общественных делах,

насколько в них участвовал, так и в частных, никогда и ни с кем не

соглашаясь вопреки справедливости, ни с теми, которых клеветники мои

называют моими учениками, ни еще с кем-нибудь. Да я не был никогда ничьим

учителем, а если кто, молодой или старый, желал меня слушать и видеть, как

я делаю свое дело, то я никому никогда не препятствовал. И не то чтобы я,

получая деньги, вел беседы, а не получая, не вел, но одинаково как

богатому, так и бедному позволяю я меня спрашивать, а если кто хочет, то и

отвечать мне и слушать то, что я говорю. И за то, хороши ли эти люди или

дурны, я по справедливости не могу отвечать, потому что никого из них

никогда никакой науке я не учил и не обещал научить. Если же кто-нибудь

утверждает, что он частным образом научился от меня чему-нибудь или слышал

от меня что-нибудь, чего бы не слыхали и все прочие, тот, будьте уверены,

говорит неправду.

 

Но отчего же некоторые любят подолгу бывать со с мною? Слышали вы это, о

мужи афиняне; сам я вам сказал всю правду: потому что они любят слушать,

как я пытаю тех, которые считают себя мудрыми, не будучи таковыми. Это ведь

не лишено удовольствия. А делать это, говорю я, поручено мне богом и через

прорицания, и в сновидениях, вообще всякими способами, какими когда-либо

еще обнаруживалось божественное определение и поручалось человеку делать

что-нибудь. Это не только верно, афиняне, но и легко доказуемо. В самом

деле, если одних юношей я развращаю, а других уже развратил, то ведь те из

них, которые уже состарились и узнали, что когда-то, во время их молодости,

я советовал им что-то дурное, должны были бы теперь прийти мстить мне и

обвинять меня. А если сами они не захотели, то кто-нибудь из их домашних,

отцы, братья, другие родственники, если бы только их близкие потерпели от

меня что-нибудь дурное, вспомнили бы теперь об этом. Да уж, конечно, многие

из них тут, как я вижу: ну в вот, во-первых, Критон, мой сверстник и из

одного со мною дема, отец вот его, Критобула; затем сфеттиец Лисаний, отец

вот его, Эсхина; еще кефисиец Антифон, отец Эпигена; а еще вот братья тех,

которые ходили за мною, - Никострат, сын Феозотида и брат Феодота; самого

Феодота уже нет в живых, так что он по крайней мере не мог упросить брата,

чтобы он не говорил против меня; вот и Парад, Демодоков сын, которому Феаг

приходился братом; а вот Адимант, Аристонов сын, которому вот он, Платон,

приходится братом, и Эантодор, брат вот этого, Аполлодора. Я могу назвать

еще многих других, и Мелету в его речи всего нужнее было выставить

кого-нибудь из них как свидетеля; а если тогда он забыл это сделать, то

пусть сделает теперь, я ему разрешаю, и, если он может заявить что-нибудь

такое, пусть говорит. Но вы увидите совсем противоположное, о мужи,

увидите, что все готовы броситься на помощь ко мне, к тому развратителю,

который делает зло их домашним, как утверждают Мелет и Анит. У самих

развращенных, пожалуй, еще может быть основание защищать меня, но у их

родных, которые не развращены, у людей уже старых, какое может быть другое

основание защищать меня, кроме прямой и справедливой уверенности, что Мелет

лжет, а я говорю правду.

 

Но об этом довольно, о мужи! Вот приблизительно то, что я могу так или

иначе привести в свое оправдание. с Возможно, что кто-нибудь из вас

рассердится, вспомнив о себе самом, как сам он, хотя дело его было и не так

важно, как мое, упрашивал и умолял судей с обильными слезами и, чтобы

разжалобить их как можно больше, приводил своих детей и множество других

родных и друзей, а вот я ничего такого делать не намерен, хотя подвергаюсь,

как оно может казаться, самой крайней опасности. Так вот возможно, что,

подумав об этом, кто-нибудь не сочтет уже нужным стесняться со мною и,

рассердившись, подаст в сердцах свой голос. Думает ли так кто-нибудь из вас

в самом деле, я этого не утверждаю; а если думает, то мне кажется, что я

отвечу ему правильно, если скажу: есть и у меня, любезнейший, кое-какие

родные; тоже ведь и я, как говорится у Гомера, не от дуба родился и не от

скалы, а произошел от людей; есть у меня и родные, есть и сыновья, о мужи

афиняне, целых трое, один уже взрослый, а двое - младенцы; тем не менее ни

одного из них не приведу я сюда и не буду просить вас о помиловании. Почему

же, однако, не намерен я ничего этого делать? Не по презрению к вам, о мужи

афиняне, и не потому, что я бы не желал вас уважить. Боюсь ли я или не

боюсь смерти, это мы теперь оставим, но для чести моей и вашей, для чести

всего города, мне кажется, было бы нехорошо, если бы я стал делать

что-нибудь такое в мои года и при том прозвище, которое мне дано, верно оно

или неверно - все равно. Как-никак, а ведь принято все-таки думать, что

Сократ отличается кое-чем от большинства людей; а если так будут вести себя

те из вас, которые, по-видимому, отличаются или мудростью, или мужеством,

или еще какою-нибудь доблестью, то это будет позорно. Мне не раз

приходилось видеть, как люди, казалось бы, почтенные проделывали во время

суда над ними удивительные вещи, как будто они думали, что им предстоит

испытать что-то ужасное, если они умрут; можно было подумать, что они стали

бы бессмертными, если бы вы их не убили! Мне кажется, эти люди позорят

город, так что и какой-нибудь чужеземец может заподозрить, что у афинян

люди, которые отличаются доблестью и которых они сами выбирают на главные

государственные и прочие почетные должности, ничем не отличаются от женщин.

Так вот, о мужи афиняне, не только нам, людям как бы то ни было почтенным,

не следует этого делать, но и вам не следует этого позволять, если мы

станем это делать, - напротив, вам нужно делать вид, что вы гораздо скорее

признаете виновным того, кто устраивает эти слезные представления и

навлекает насмешки над городом, нежели того, кто ведет себя спокойно.

 

Не говоря уже о чести, мне кажется, что это и не- с правильно, о мужи, -

просить судью и избегать наказания просьбою, вместо того чтобы разъяснять

дело и убеждать. Ведь судья посажен не для того, чтобы миловать по

произволу, но для того, чтобы творить суд; и присягал он не в том, что

будет миловать кого захочет, но в том, что будет судить по законам. А

потому и нам ни следует приучать вас нарушать присягу, и вам не следует к

этому приучаться, а иначе мы можем с вами одинаково впасть в нечестие. Так

уж вы мне не говорите, о мужи афиняне, будто я должен проделывать перед

вами то, чего я и так не считаю ни хорошим, ни правильным, ни согласным с

волею богов, да еще проделывать это теперь, когда вот он, Мелет, обвиняет

меня в нечестии. Ибо очевидно, что если бы я вас уговаривал и вынуждал бы

своею просьбою нарушить присягу, то научал бы вас думать, что богов не

существует, и, вместо того чтобы защищаться, попросту сам бы обвинял себя в

том, что не почитаю богов. Но на деле оно совсем иначе; почитаю я их, о

мужи афиняне, больше, чем кто-либо из моих обвинителей, и предоставляю вам

и богу рассудить меня так, как будет всего лучше и для меня, и для вас.

 

                      ПОСЛЕ ОБВИНИТЕЛЬНОГО ПРИГОВОРА

 

Многое, о мужи афиняне, не позволяет мне возмущаться тем, что сейчас

случилось, тем, что вы меня осудили, между прочим и то, что это не было для

меня неожиданностью. Гораздо более удивляет меня число голосов на той и на

другой стороне. Что меня касается, то ведь я и не думал, что буду осужден

столь малым числом голосов, я думал, что буду осужден большим числом

голосов. Теперь же, как мне кажется, перепади тридцать один камешек с одной

стороны на другую, и я был бы оправдан. Ну а от Мелета, по-моему, я и

теперь ушел; да не только ушел, а еще вот что очевидно для всякого: если бы

Анит и Ликон не пришли сюда, чтобы обвинять меня, то он был бы принужден

уплатить тысячу драхм как не получивший пятой части голосов.

 

Ну а наказанием для меня этот муж полагает смерть. Хорошо. Какое же

наказание, о мужи афиняне, должен я положить себе сам? Не ясно ли, что

заслуженное? Так какое же? Чему по справедливости подвергнуться или сколько

должен я уплатить за то, что ни с того ни с сего всю свою жизнь не давал

себе покоя, за то, что не старался ни о чем таком, о чем старается

большинство: ни о наживе денег, ни о домашнем устроении, ни о том, чтобы

попасть в стратеги, ни о том, чтобы руководить народом; вообще не

участвовал ни в управлении, ни в заговорах, ни в восстаниях, какие бывают в

нашем городе, считая с себя, право же, слишком порядочным человеком, чтобы

оставаться целым, участвуя во всем этом; за то, что я не шел туда, где я не

мог принести никакой пользы ни вам, ни себе, а шел туда, где мог частным

образом всякому оказать величайшее, повторяю, благодеяние, стараясь

убеждать каждого из вас не заботиться ни о чем своем раньше, чем о себе

самом, - как бы ему быть что ни на есть лучше и умнее, не заботиться также

и о том, что принадлежит городу, раньше, чем о самом городе, и обо всем

прочем таким же образом. Итак, чего же я заслуживаю, будучи таковым?

Чего-нибудь хорошего, о мужи афиняне, если уже в самом деле воздавать по

заслугам, и притом такого хорошего, что бы для меня подходило. Что же

подходит для человека заслуженного и в то же время бедного, который

нуждается в досуге вашего же ради назидания? Для подобного человека, о мужи

афиняне, нет ничего более подходящего, как получать даровой обед в

Пританее, по крайней мере для него это подходит гораздо больше, нежели для

того из вас, кто одержал победу в Олимпии верхом, или на паре, или на

тройке, потому что такой человек старается ч о том, чтобы вы казались

счастливыми, а я стараюсь о том, чтобы вы были счастливыми, и он не

нуждается в даровом пропитании, а я нуждаюсь. Итак, если я должен назначить

себе что-нибудь мною заслуженное, то вот я что себе назначаю - даровой обед

в Пританее.

 

Может быть, вам кажется, что я и это говорю по высокомерию, как говорил о

просьбах со слезами и с коленопреклонениями; но это не так, афиняне, а

скорее дело вот в чем: сам-то я убежден в том, что ни одного человека не

обижаю сознательно, но убедить в этом вас я не могу, потому что мало

времени беседовали мы друг с другом; в самом деле, мне думается, что вы бы

убедились, если бы у вас, как у других людей , существовал закон решать

дело о смертной казни в течение не одного дня, а нескольких; а теперь не

так-то это легко - в малое время снимать с себя великие клеветы. Ну так

вот, убежденный в том, что я не обижаю ни одного человека, ни в каком

случае не стану я обижать самого себя, говорить о себе самом, что я достоин

чего - нибудь нехорошего, и назначать себе наказание. С какой стати? Из

страха подвергнуться тому, чего требует для меня Мелет и о чем, повторяю

еще раз, я не знаю, хорошо это или дурно? Так вот вместо этого я выберу и

назначу себе наказанием что-нибудь такое, о чем я знаю наверное, что это -

зло? Вечное заточение? Но ради чего стал бы я жить в тюрьме рабом

Одиннадцати, постоянно меняющейся власти? Денежную пеню и быть в

заключении, пока не уплачу? Но для меня это то же, что вечное заточение,

потому что мне не из чего уплатить.

 

В таком случае не должен ли я назначить для себя изгнание? К этому вы меня,

пожалуй, охотно присудите. Сильно бы, однако, должен был я трусить, если бы

растерялся настолько, что не мог бы сообразить вот чего: вы, собственные

мои сограждане, не были в состоянии вынести мое присутствие и слова мои

оказались для вас слишком тяжелыми и невыносимыми, так что вы ищете теперь,

как бы от них отделаться; ну а другие легко их вынесут? Никоим образом,

афиняне. Хороша же в таком случае была бы моя жизнь - уйти на старости лет

из отечества и жить, переходя из города в город, будучи отовсюду

изгоняемым. Я ведь отлично знаю, что, куда бы я ни пришел, молодые люди

везде будут меня слушать так же, как и здесь; и если я буду их отгонять, то

они сами меня выгонят, подговорив старших, а если я не буду их отгонять, то

их отцы и домашние выгонят меня из-за них же.

 

В таком случае кто-нибудь может сказать: "Но разве, Сократ, уйдя от нас, ты

не был бы способен проживать спокойно и в молчании?" Вот в этом-то и всего

труднее убедить некоторых из вас. В самом деле, если я скажу, что это

значит не слушаться бога, а что, не слушаясь бога, нельзя оставаться

спокойным, то вы не поверите мне и подумаете, что я шучу; с другой стороны,

если я скажу, что ежедневно беседовать о доблестях и обо всем прочем, о чем

я с вами беседую, пытая и себя, и других, есть к тому же и величайшее благо

для человека, а жизнь без такого исследования не есть жизнь для человека, -

если это я вам скажу, то вы поверите мне еще меньше. На деле-то оно как раз

так, о мужи, как я это утверждаю, но убедить в этом нелегко. Да к тому же я

и не привык считать себя достойным чего-нибудь дурного. Будь у меня деньги,

тогда бы я назначил уплатить деньги сколько полагается, в этом для меня не

было бы никакого вреда, но ведь их же нет, разве если вы мне назначите

уплатить столько, сколько я могу. Пожалуй, я вам могу уплатить мину

серебра; ну столько и назначаю. А вот они, о мужи афиняне, - Платон,

Критон, Критобул, Аполлодор - велят мне назначить тридцать мин, а

поручительство берут на себя; ну так назначаю тридцать, а поручители в

уплате денег будут у вас надежные.

                         ПОСЛЕ СМЕРТНОГО ПРИГОВОРА

 

Немного не захотели вы подождать, о мужи афиняне, а вот от этого пойдет о

вас дурная слава между людьми, желающими хулить наш город, и они будут

обвинять вас в том, что вы убили Сократа, известного мудреца. Конечно, кто

пожелает вас хулить, тот будет утверждать, что я мудрец, пусть это и не

так. Вот если бы вы немного подождали, тогда бы это случилось для вас само

собою; подумайте о моих годах, как много уже прожито жизни и как близко

смерть. Это я говорю не а всем вам, а тем, которые осудили меня на смерть.

А еще вот что хочу я сказать этим самым людям: быть может, вы думаете, о

мужи, что я осужден потому, что у меня не хватило таких слов, которыми я

мог бы склонить вас на свою сторону, если бы считал нужным делать и

говорить все, чтобы уйти от наказания. Вовсе не так. Не хватить-то у меня,

правда что, не хватило, только не слов, а дерзости и бесстыдства и желания

говорить вам то, что вам всего приятнее было бы слышать, вопия и рыдая,

делая и говоря, повторяю я вам, еще многое меня недостойное - все то, что

вы привыкли слышать от других. Но и тогда, когда угрожала опасность, не

находил я нужным делать из-за этого что-нибудь рабское, и теперь не

раскаиваюсь в том, что защищался таким образом, и гораздо скорее

предпочитаю умереть после такой защиты, нежели оставаться живым,

защищавшись иначе. Потому что ни на суде, ни на войне, ни мне, ни кому-либо

другому не следует избегать смерти всякими способами без разбора. Потому

что и в сражениях часто бывает очевидно, что от смерти-то можно иной раз

уйти, или бросив оружие, или начавши умолять преследующих; много есть и

других способов избегать смерти в случае какой-нибудь опасности для того,

кто отважится делать и говорить все. От смерти уйти нетрудно, о мужи, а вот

что гораздо труднее - уйти от нравственной порчи, потому что она идет

скорее, чем смерть. И вот я, человек тихий и старый, настигнут тем, что

идет тише, а мои обвинители, люди сильные и проворные, - тем, что идет

проворнее, - нравственною порчей. И вот я, осужденный вами, ухожу на

смерть, а они, осужденные истиною, уходят на зло и неправду; и я остаюсь

при своем наказании, и они - при своем. Так оно, пожалуй, и должно было

случиться, и мне думается, что это правильно.

 

А теперь, о мои обвинители, я желаю предсказать, что будет с вами после

этого. Ведь для меня уже настало то время, когда люди особенно бывают

способны пророчествовать, - когда им предстоит умереть. И вот я утверждаю,

о мужи, меня убившие, что тотчас за моей смертью придет на вас мщение,

которое будет много тяжелее той смерти, на которую вы меня осудили. Ведь

теперь, делая это, вы думали избавиться от необходимости давать отчет в

своей жизни, а случится с вами, говорю я, совсем обратное: больше будет у

вас обличителей - тех, которых я до сих пор сдерживал и которых вы не

замечали, и они будут тем невыносимее, чем они моложе, и вы будете еще

больше негодовать. В самом деле, если вы думаете, что, убивая людей, вы

удержите их от порицания вас за то, что живете неправильно, то вы

заблуждаетесь. Ведь такой способ самозащиты и не вполне возможен, и не

хорош, а вот вам способ и самый хороший, и самый легкий: не закрывать рта

другим, а самим стараться быть как можно лучше. Ну вот, предсказавши это

вам, которые меня осудили, я ухожу от вас.

 

А с теми, которые меня оправдали, я бы охотно побеседовал о самом этом

происшествии, пока архонты заняты своим делом и мне нельзя еще идти туда,

где я должен умереть. Побудьте пока со мною, о мужи! Ничто не мешает нам

поболтать друг с другом, пока есть время. Вам, друзьям моим, я хочу

показать, что, собственно, означает теперешнее происшествие. Со мною, о

мужи судьи, - вас-то я по справедливости могу называть судьями - случилось

что-то удивительное. В самом деле, в течение всего прошлого времени обычный

для меня вещий голос слышался мне постоянно и останавливал меня в самых

неважных случаях, когда я намеревался сделать что-нибудь не так; а вот

теперь, как вы сами видите, со мною случилось то, что может показаться

величайшим из зол, по крайней мере так принято думать; тем не менее

божественное знамение не остановило меня ни утром, когда я выходил из дому,

ни в то время, когда я входил в суд, ни во время всей речи, что бы я ни

хотел сказать. Ведь прежде-то, когда я что-нибудь говорил, оно нередко

останавливало меня среди слова, а теперь во всем этом деле ни разу оно не

удержало меня от какого-нибудь поступка, от какого-нибудь слова. Как же мне

это понимать? А вот я вам скажу: похоже, в самом деле, что все это

произошло к моему благу, и быть этого не может, чтобы мы правильно понимали

дело, полагая, что смерть есть зло. Этому с у меня теперь есть великое

доказательство, потому что быть этого не может, чтобы не остановило меня

обычное знамение, если бы то, что я намерен был сделать, не было благом.

 

А рассудим-ка еще вот как - велика ли надежда, что смерть есть благо?

Умереть, говоря по правде, значит одно из двух: или перестать быть чем бы

то ни было, так что умерший не испытывает никакого ощущения от чего бы то

ни было, или же это есть для души какой-то переход, переселение ее отсюда в

другое место, если верить тому, что об этом говорят. И если бы это было

отсутствием всякого ощущения, все равно что сон, когда спят так, что даже

ничего не видят во сне, то смерть была бы удивительным приобретением. Мне

думается, в самом деле, что если бы кто-нибудь должен был взять ту ночь, в

которую он спал так, что даже не видел сна, сравнить эту ночь с остальными

ночами и днями своей жизни и, подумавши, сказать, сколько дней и ночей

прожил он в своей жизни лучше и приятнее, чем ту ночь, то, я думаю, не

только всякий простой человек, но и сам Великий царь нашел бы, что

сосчитать такие дни и ночи сравнительно с остальными ничего не стоит. Так

если смерть такова, я со своей стороны назову ее приобретением, потому что

таким-то образом выходит, что вся жизнь ничем не лучше одной ночи. С другой

стороны, если смерть есть как бы переселение отсюда в другое место и если

правду говорят, будто бы там все умершие, то есть ли что-нибудь лучше

этого, о мужи судьи? В самом деле, если прибудешь в Аид, освободившись вот

от этих так называемых судей, и найдешь там судей настоящих, тех, что,

говорят, судят в Аиде, - Миноса, Радаманта, Эака, Триптолема, и всех тех

полубогов, которые в своей жизни отличались справедливостью, - разве это

будет плохое переселение? А чего бы не дал всякий из вас за то, чтобы быть

с Орфеем, Мусеем, Гесиодом, Гомером! Что меня касается, то я желаю умирать

много раз, если все это правда; для кого другого, а для меня было бы

удивительно вести там беседы, если бы я встретился, например, с Паламедом и

Теламоновым сыном Аяксом или еще с кем-нибудь из древних, кто умер жертвою

неправедного суда, и мне думается, что сравнивать мою судьбу с их было бы

не неприятно. И наконец, самое главное - это проводить время в том, чтобы

распознавать и разбирать тамошних людей точно так же, как здешних, а именно

кто из них мудр и кто из них только думает, что мудр, а на самом деле не

мудр; чего не дал бы всякий, о мужи судьи, чтобы узнать доподлинно с

человека, который привел великую рать под Трою, или узнать Одиссея, Сисифа

и множество других мужей и жен, которых распознавать, с которыми беседовать

и жить вместе было бы несказанным блаженством. Не может быть никакого

сомнения, что уж там-то за это не убивают, потому что помимо всего прочего

тамошние люди блаженнее здешних еще и тем, что остаются все время

бессмертными, если верно то, что об этом говорят.

 

Но и вам, о мужи судьи, не следует ожидать ничего дурного от смерти, и уж

если что принимать за верное, а так это то, что с человеком хорошим не

бывает ничего дурного ни при жизни, ни после смерти и что боги не перестают

заботиться о его делах; тоже вот и моя судьба устроилась не сама собою,

напротив, для меня очевидно, что мне лучше уж умереть и освободиться от

хлопот. Вот почему и знамение ни разу меня не удержало, и я сам не очень-то

пеняю на тех, кто приговорил меня к наказанию, и на моих обвинителей.

Положим, что они выносили приговор и обвиняли меня не по такому

соображению, а думая мне повредить; это в них заслуживает порицания. А

все-таки я обращаюсь к ним с такою маленькою просьбой: если, о мужи, вам

будет казаться, что мои сыновья, сделавшись взрослыми, больше заботятся о

деньгах или еще о чем-нибудь, чем о доблести, отомстите им за это,

преследуя их тем же самым, чем и я вас преследовал; и если они будут много

о себе думать, будучи ничем, укоряйте их так же, как и я вас укорял, за то,

что они не заботятся о должном и воображают о себе невесть что, между тем

как на самом деле ничтожны. И, делая это, вы накажете по справедливости не

только моих сыновей, но и меня самого. Но вот уже время идти отсюда, мне -

чтобы умереть, вам - чтобы жить, а кто из нас идет на лучшее, это ни для

кого не ясно, кроме бога.

 

 

 

                              Платон - Евтидем

 

                                   Платон

 

                                  Евтидем

 

 

- Но ради Зевса, какая может быть польза в любом приобретении, если не

хватает разума и мудрости? Разве извлечет какую-нибудь пользу человек,

много приобретший и многое совершающий, но лишенный ума? Не лучше ли при

этом довольствоваться малым? Посмотри: разве, меньше делая, он не меньше

совершит ошибок, а совершая меньше ошибок, не скорее избегнет

неблагополучия, избегая же неблагополучия, разве он не избегает несчастья?

- Разумеется, избегает, - сказал Клиний.

- Ну а кто предпочитает действовать меньше - бедный или богатый?

- Бедный.

- А слабый или сильный?

- Слабый.

- Если он в почете находится или в бесчестье?

- В бесчестье.

- Ну а какой человек действует меньше - мужественный и мудрый или же трус?

- Трус.

- В целом же, Клиний, как представляется, все то, что мы раньше назвали

благами, не потому носит это имя, что по самой своей сути является таковым,

но вот почему: если этими вещами руководит невежество, то они - большее

зло, чем вещи противоположные, причем настолько большее, насколько сильнее

они подчиняются руководящему началу, выступающему как зло; если же их

направляют разумение и мудрость, то они скорее будут добром; само же по

себе ни то ни другое ничего не стоит. [170]

... Мы установили, что ничего бы не выиграли, даже если бы без хлопот и

раскопок у нас в руках оказалось бы все золото; и если бы мы даже умели

превращать в золото скалы, это знание не имело бы для нас никакой цены.

Ведь коли бы мы не знали, как использовать золото, то ясно, что от него не

было бы никакой пользы. [...] Точно также, видимо, и от любого другого

знания не будет никакой пользы - ни от умения наживаться, ни от врачебного

искусства, ни от какого иного, если кто умеет что-либо делать, пользоваться

же сделанным не умеет.... Мы нуждаемся в таком знании, в котором сочеталось

бы умение что-то делать и умение пользоваться сделанным.

- Я знаю некоторых составителей речей, не умеющих пользоваться собственными

речами, которые сами они сочинили, подобно тому, как изготовители лир не

умеют пользоваться лирами. В то же время есть другие люди, умеющие

пользоваться тем, что первые приготовили, хотя сами приготовить речи не

умеют. Ясно, что и в деле составления речей искусство изготовления - это

одно, а искусство применения - другое.

- Мне кажется, - сказал я, - ты достаточно веско доказал, что составление

речей - это не то искусство, обретя которое человек может стать счастливым.

А я уж подумал, что здесь и явится нам знание, которое мы давно ищем. Ведь

мне и сами эти мужи, сочинители речей, кажутся премудрыми, и искусство их -

возвышенным и волшебным. Да и неудивительно: оно как бы часть искусства

заклинаний и лишь немного ему уступает. Только искусство заклинателей - это

завораживание гадюг, тарантулов, скорпионов и других вредных тварей, а

также недугов, а искусство сочинителей речей - это завораживание и заговор

судей, народный представителей и толпы. Или ты думаешь иначе?

- Да ведь оно напоминает искусство охоты - только на людей.

- Ну и что же? - спросил я.

- Никакое охотничье искусство, - отвечал он, - не идет далее того, чтобы

схватить, изловить. А после того как дичь, за которой охотятся, схвачена,

звероловы и рыбаки уже не знают, что с нею делать, но передают свою добычу

поварам; а геометры, астрономы и мастера счета, которые тоже ведь охотники,

ибо не создают сами свои задачи, чертежи и таблицы, но исследуют

существующие, - они (поскольку не знают, как этим пользоваться, а

занимаются лишь охотой), если только не совсем лишены разума, передают

диалектикам заботу об использовании своих находок. [...] И стратеги, таким

же точно образом, когда захватят какой-либо город или военный лагерь,

передают их государственным мужам, ибо сами они не умеют воспользоваться

тем, что захватили, наподобие того как ловцы перепелов передают их тем, кто

умеет перепелов откармливать. И если нам необходимо искусство, которое,

сделав какое-то приобретение, создав что-либо или изловив, само же и умеет

этим воспользоваться, и такое искусство сделает нас счастливыми, то надо

искать какое-то другое искусство, не полководческое.

- Показалось нам, что государственное и царское искусство - это и есть то,

что мы ищем. [...] Именно этому искусству, подумали мы, и военное дело, и

другие искусства передоверяют руководить тем, что сами они создают, -

единственному знающему, как всем этим пользоваться.

 

 

 

 

                             Платон - Евтифрон

 

                                   Платон

 

                                  Евтифрон

 

 

Сократ. Скажи ради Зевса, Евтифрон, ты-то себя считаешь настолько точно

осведомленным в божественных законах и в вопросах благочестия и нечестия,

что не страшишься - даже если бы все было так, как ты говоришь, - сам

совершить нечестивое дело, преследуя отца по суду?

Евтифрон. Мало было бы от меня пользы, Сократ, и ничем бы не отличался

Евтифрон от большинства людей, если бы я не был точно осведомлен о подобных

вещах.

Сократ. Пожалуй, уважаемый Евтифрон, для меня самое лучшее - стать твоим

учеником... [298] Поведай же мне, ради Зевса... в чем заключается

благочестие и нечестие как в отношении убийства, так и во всем остальном?

[299] Ведь ты подтвердил, что именно в силу единой идеи {Эйдос - вид и идея

(то, что видно) - основные термины платоновского учения об идеях, они

выражают структурную особеннность предметно-смысловой цельности каждой

вещи, оказываясь видением предметно-смыслового оформления действительности.

- А.Т.} нечестивое является нечестивым, а благочестивое - благочестивым.

[...] Так разъясни же мне относительно этой идеи, что именно она собой

представляет, дабы, взирая на нее и пользуясь ею как образцом, я называл бы

что-либо одно, совершаемое тобою либо кем-то другим и подобное этому

образцу, благочестивым, другое же, не подобное ему, таковым бы не называл.

Евтифрон. Итак, благочестиво то, что угодно богам, нечестиво же то, что им

неугодно. [...]

Сократ. Значит, и то, что у богов бывает противоборство, междоусобицы и

взаимная вражда, - это тоже ты подтверждаешь?

Евтифрон. Да, подтверждаю.

Сократ. А среди богов, благороднейший Евтифрон, одни, по твоим словам,

почитают одно справедливым, прекрасным, постыдным, добрым и злым, а другие

- другое: ведь не восставали бы они друг на друга, если бы не спорили из-за

этого. Как ты думаешь?

Евтифрон. Ты прав.

Сократ. Но, Евтифрон, согласно этому рассуждению, благочестивое и

нечестивое - это одно и то же.

Евтифрон. Видимо, так.

Сократ. Но давай внесем сейчас такую поправку в рассуждение: нечестиво

ненавистное всем богам, а угодное всем им - благочестиво, если же что-либо

одни из них любят, а другие ненавидят, то это либо ни то ни другое, либо и

то и другое одновременно. Но подумай вот о чем: благочестивое любимо богами

потому, что оно благочестиво, или оно благочестиво потому, что его любят

боги? ... Не потому ведомое ведут, что оно является ведомым, но оно потому

и ведомо, что его ведут; наконец, не потому несомое несут, что оно несомо,

но оно несомо, потому что его несут. Значит, ясно, Евтифрон, что я хочу

сказать, а именно: если нечто является чем-то и что-то испытывает, то не

потому оно является, что бывает являющимся, но являющееся потому что

является; и не из-за того оно нечто испытывает, что бывает страдающим, но

страдает из-за того, что нечто испытывает. Что же мы скажем, Евтифрон, о

благочестивом? [...] Значит его любят потому, что оно благочестиво, а не

потому оно благочестиво, что его любят? Ну а богоугодное ведь является

таковым потому, что оно угодно богам? [...] Значит, богоугодное, Евтифрон,

- это не благочестивое и благочестивое - это не богоугодное, как ты

утверждаешь, но это две различные вещи.

Евтифрон. Итак, Сократ, мне представляется, что праведным и благочестивым

является та часть справедливого, которая относится к служению богам; та же

часть, что относится к заботе о людях, будет остальною частью

справедливого. [...]

Сократ. Ну а благочестие и праведность - это забота о богах, Евтифрон?

Евтифрон. Именно так.

Сократ. Так, значит, и благочестие, будучи заботой о богах, приносит богам

пользу и делает их лучшими? И ты согласишься с тем, что, когда ты

совершаешь что-то благочестивое, ты делаешь кого-то из богов лучше?

Евтифрон. Конечно, нет, клянусь Зевсом! [...]

Сократ. Так скажи же, какого рода служение богам является благочестивым?

Евтифрон. А такое, каким служат рабы своим господам.

Сократ. Понимаю: значит, это своего рода искусство служить богам. Но скажи,

ради Зевса, что это за расчудесное дело, которое вершат боги, пользуясь

нами как слугами?

Евтифрон. Многие чудесные дела они вершат, Сократ. [...]

Сократ. Из множества чудесных дел, вершимых богами, какое дело является

главным?

Евтифрон. Но я ведь только недавно сказал тебе, Сократ, что немалое дело в

точности понять, как с этим всем обстоит. Скажу тебе лишь попросту, что

если кто умеет говорить или делать что-либо приятное богам, вознося молитвы

и совершая жертвоприношения, то это благочестиво и подобные действия

оберегают и собственные дома, и государственное достояние; действия же,

противоположные угождению богам, нечестивы и направлены на всеобщее

разрушение и гибель. [...]

Сократ. Итак, согласно твоему слову, получается, что благочестие - это

наука о том, как просить и одаривать богов.

Евтифрон. Ты отлично понял, Сократ, то, что я сказал.

Сократ. Так не будет ли правильным просить их о том, в чем мы нуждаемся?

Евтифрон. Конечно, о чем же еще?

Сократ. А правильно ли будет одаривать их взамен тем, в чем у них от нас

есть нужда? Ведь как-то неловко одаривать кого-либо тем, в чем он вовсе и

не нуждается.

Евтифрон. Ты говоришь правду, Сократ.

Сократ. Итак, Евтифрон, благочестие - это некое искусство торговли между

людьми и богами.

Евтифрон. Что ж, пусть это будет искусство торговли, если тебе так

нравится.

Сократ. Мне-то это совсем не нравится, коль скоро это неверно. Молви же,

какую пользу извлекают боги из получаемых от нас даров? Что дают они нам,

это любому ясно, ибо нет у нас ни единого блага, которое исходило бы не от

них. Но какая им польза от того, что они получают от нас? Или уж мы так

наживаемся за их счет при этом обмене, что получаем от них все блага, они

же от нас - ничего?

Евтифрон. Но неужели ты думаешь, Сократ, что боги извлекают какую-то пользу

из того, что получают от нас?

Сократ. Но тогда что же это такое, Евтифрон, - наши дары богам?

Евтифрон. Что же иное, полагаешь ты, как не почетные награды, приятные им,

как я сказал раньше?

Сократ. Значит, Евтифрон, благочестивое - это приятное, а не полезное и

угодное богам?

 

 

 

                               Платон. Федон

 

                                   Платон

 

                                   ФЕДОН

 

 

Эхекрат, Федон

                                [Вступление]

 

Эхекрат. Скажи, Федон, ты был подле Сократа в тот день, когда он выпил яд в

тюрьме, или только слышал обо всем от кого-нибудь еще?

Федон. Нет, сам, Эхекрат.

Эхекрат. Что же он говорил перед смертью? И как встретил кончину? Очень бы

мне хотелось узнать. Ведь теперь никто из флиунтцев подолгу в Афинах не

бывает, а из тамошних наших друзей, кто бы ни приезжал за последнее время,

ни один ничего достоверного сообщить не может, кроме того только, что

Сократ выпил яду и умер. Вот и все их рассказы.

Федон. Так, значит, вы и про суд ничего не знаете, как и что там

происходило?

Эхекрат. Нет, об этом-то нам передавали. И мы еще удивлялись, что приговор

вынесли давно, а умер он столько времени спустя. Как это получилось, Федон?

Федон. По чистой случайности, Эхекрат. Вышло так, что как раз накануне

приговора афиняне украсили венком корму корабля, который они посылают на

Делос.

Эхекрат. А что за корабль?

Федон. По словам афинян, это тот самый корабль, на котором Тесей некогда

повез на Крит знаменитые семь пар. Он и им жизнь спас, и сам остался жив. А

афиняне, как гласит предание, дали тогда Аполлону обет: если все спасутся,

ежегодно отправлять на Делос священное посольство. С той поры и поныне они

неукоснительно, год за годом, его отправляют. И раз уж снарядили посольство

в путь, закон требует, чтобы все время, пока корабль не прибудет на Делос и

не возвратится назад, город хранил чистоту и ни один смертный приговор в

исполнение не приводился. А плавание иной раз затягивается надолго, если

задуют противные ветры. Началом священного посольства считается день, когда

жрец Аполлона возложит венок на корму корабля. А это случилось накануне

суда ї я уже вам сказал. Потому-то и вышло, что Сократ пробыл так долго в

тюрьме между приговором и кончиною.

Эхекрат. Ну, а какова была сама кончина, Федон? Что он говорил? Как

держался? Кто был при нем из близких? Или же власти никого не допустили и

он умер в одиночестве?

Федон. Да что ты, с ним были друзья, и даже много друзей.

Эхекрат. Тогда расскажи нам, пожалуйста, обо всем как можно подробнее и

обстоятельнее. Если, конечно, ты не занят.

Федон. Нет, я совершенно свободен и постараюсь все вам описать. Тем более

что для меня нет ничего отраднее, как вспоминать о Сократе, ї самому ли о

нем говорить, слушать ли чужие рассказы.

Эхекрат. Но и слушатели твои, Федон, в этом тебе не уступят! Так что уж ты

постарайся ничего не упустить, будь как можно точнее!

Федон. Хорошо. Так вот, сидя подле него, я испытывал удивительное чувство.

Я был свидетелем кончины близкого друга, а между тем жалости к нему не

ощущал ї он казался мне счастливцем, Эхекрат, я видел поступки и слышал

речи счастливого человека! До того бесстрашно и благородно он умирал, что у

меня даже являлась мысль, будто и в Аид он отходит не без божественного

предопределения и там, в Аиде, будет блаженнее, чем кто-либо иной. Вот

почему особой жалости я не ощущал ї вопреки всем ожиданиям, ї но вместе с

тем философская беседа (а именно такого свойства шли у нас разговоры) не

доставила мне привычного удовольствия. Это было какое-то совершенно

небывалое чувство, какое-то странное смешение удовольствия и скорби ї при

мысли, что он вот-вот должен умереть. И все, кто собрался в тюрьме, были

почти в таком же расположении духа и то смеялись, то плакали, в особенности

один из нас ї Аполлодор. Ты, верно, знаешь этого человека и его нрав.

Эхекрат. Как не знать!

Федон. Он совершенно потерял голову, но и сам я был расстроен, да и все

остальные тоже.

Эхекрат. Кто же там был вместе с тобою, Федон?

Федон. Из тамошних граждан ї этот самый Аполлодор, Критобул с отцом, потом

Гермоген, Эпиген, Эсхин, Антисфен. Был и пэаниец Ктесипп, Менексен и еще

кое-кто из местных. Платон, по-моему, был нездоров.

Эхекрат. А из иноземцев кто-нибудь был?

Федон. Да, фиванец Симмий, Кебет, Федонд, а из Мегар ї Евклид и Терпсион.

Эхекрат. А что же Клеомброт и Аристипп?

Федон. Их и не могло быть! Говорят, они были на Эгине в ту пору.

Эхекрат. И больше никого не было?

Федон. Кажется, больше никого.

Эхекрат. Так, так, дальше! О чем же, ты говоришь, была у вас беседа?

Федон. Постараюсь пересказать тебе все с самого начала.

Мы и до того ї и я, и остальные ї каждый день непременно навещали Сократа,

встречаясь ранним утром подле суда, где слушалось его дело: суд стоит

неподалеку от тюрьмы. Всякий раз мы коротали время за разговором, ожидая,

пока отопрут тюремные двери. Отпирались они не так уж рано, когда же

наконец отпирались, мы входили к Сократу и большею частью проводили с ним

целый день. В то утро мы собрались раньше обыкновенного: накануне вечером,

уходя из тюрьмы, мы узнали, что корабль возвратился с Делоса. Вот мы и

условились сойтись в обычном месте как можно раньше. Приходим мы к тюрьме,

появляется привратник, который всегда нам отворял, и велит подождать и не

входить, пока он сам не позовет.

ї Одиннадцать, ї сказал он, ї снимают оковы с Сократа и отдают распоряжения

насчет казни. Казнить будут сегодня.

Спустя немного он появился снова и велел нам войти.

Войдя, мы увидели Сократа, которого только что расковали, рядом сидела

Ксантиппа ї ты ведь ее знаешь ї с ребенком на руках.

Увидев нас, Ксантиппа заголосила, запричитала, по женской привычке, и

промолвила так:

Ох, Сократ, нынче в последний раз беседуешь ты с друзьями, а друзья ї с

тобою.

Тогда Сократ взглянул на Критона и сказал:

ї Критон, пусть кто нибудь уведет ее домой. И люди Критона повели ее, а она

кричала и била себя в грудь.

Сократ сел на кровати, подогнул под себя ногу и потер ее рукой. Не

переставая растирать ногу, он сказал:

ї Что за странная это вещь, друзья, ї то, что люди зовут "приятным"! И как

удивительно, на мой взгляд, относится оно к тому, что принято считать его

противоположностью, ї к мучительному! Вместе разом они в человеке не

уживаются, но, если кто гонится за одними его настигает, он чуть ли не

против воли получает и второе: они словно срослись в одной вершине. Мне

кажется, ї продолжал он, ї что, если бы над этим поразмыслил Эзоп, он

сочинил бы басню о том, как бог, желая их примирить, не смог, однако ж,

положить конец их вражде и тогда соединил их головами. Вот почему, как

появится одно ї следом спешит и другое. Так и со мной: прежде ноге было

больно от оков, а теперь ї вслед за тем ї приятно.

Тут Кебет перебил его:

ї Клянусь Зевсом, Сократ, хорошо, что ты мне напомнил! Меня уже несколько

человек спрашивали насчет стихов, которые ты здесь сочинил, ї переложений

Эзоповых притч и гимна в честь Аполлона, ї и, между прочим, Евен недавно

дивился, почему это, попавши сюда, ты вдруг взялся за стихи: ведь раньше ты

никогда их не писал. И если тебе не все равно, как я отвечу Евену, когда он

в следующий раз об этом спросит ї а он непременно спросит! ї научи, что мне

сказать.

ї Скажи ему правду, Кебет, ї промолвил Сократ, ї что я не хотел соперничать

с ним или с его искусством ї это было бы нелегко, я вполне понимаю, ї но

просто пытался, чтобы очиститься, проверить значение некоторых моих

сновидений: не этим ли видом искусства они так часто повелевали мне

заниматься. Сейчас я тебе о них расскажу.

В течение жизни мне много раз являлся один и тот же сон. Правда, видел я не

всегда одно и то же, но слова слышал всегда одинаковые: "Сократ, твори и

трудись на поприще Муз". В прежнее время я считал это призывом и советом

делать то, что я и делал. Как зрители подбадривают бегунов, так, думал я, и

это сновидение внушает мне продолжать мое дело ї творить на поприще Муз,

ибо высочайшее из искусств ї это философия, а ею-то я и занимался. Но

теперь, после суда, когда празднество в честь бога отсрочило мой конец, я

решил, что, быть может, сновидение приказывало мне заняться обычным

искусством, и надо не противиться его голосу, но подчиниться: ведь надежнее

будет повиноваться сну и не уходить, прежде чем не очистишься поэтическим

творчеством. И вот первым делом я сочинил песнь в честь того бога, чей

праздник тогда справляли, а почтив бога, я понял, что поэт ї если только он

хочет быть настоящим поэтом ї должен творить мифы, а не рассуждения. Сам же

я даром воображения не владею, вот я и взял то, что было мне всего

доступнее, ї Эзоповы басни. Я знал их наизусть и первые же какие пришли мне

на память, переложил стихами. Так все и объясни Евену, Кебет, а еще скажи

ему от меня "прощай" и прибавь, чтобы как можно скорее следовал за мною,

если он человек здравомыслящий. Я-то видимо, сегодня отхожу ї так велят

афиняне.

Тут вмешался Симмий:

ї Да как же убедить в этом Евена, Сократ? Мне много раз приходилось с ним

встречаться, и, насколько я знаю этого человека, ни за что он не

послушается твоего совета по доброй воле.

ї Почему же? Разве Евен не философ?

ї По-моему, философ, ї отвечал Симмий.

ї Тогда он согласится со мною ї и он, и всякий другой, кто относится к

философии так, как она того требует и заслуживает. Правда, руки на себя он,

вероятно, не наложит: это считается недозволенным.

С этими словами Сократ спустил ноги на пол и так сидел уже до конца беседы.

Кебет спросил его:

ї Как это ты говоришь, Сократ: налагать на себя руки не дозволено, и

все-таки философ соглашается отправиться следом за умирающим?

ї Ну и что же, Кебет? Неужели вы ї ты и Симмий ї не слышали обо всем этом

от Филолая?

ї Нет. По крайней мере, ничего ясного, Сократ.

ї Правда, я и сам говорю с чужих слов, однако же охотно повторю то, что мне

случалось слышать. Да, пожалуй, оно и всего уместнее для человека, которому

. предстоит переселиться в иные края, ї размышлять о своем переселении и

пересказывать предания о том, что ждет его в конце путешествия. В самом

деле, как еще скоротать время до заката?

ї Так почему же все-таки, Сократ, считается, что убить самого себя

непозволительно? Сказать по правде, я уже слышал и от Филолая, когда он жил

у нас, ї я возвращаюсь к твоему вопросу, ї и от других, что этого делать

нельзя. Но ничего ясного я никогда ни от кого не слыхал.

ї Не надо падать духом, ї сказал Сократ, ї возможно, ты еще услышишь. Но

пожалуй, ты будешь изумлен, что среди всего прочего лишь это одно так

просто и не терпит никаких исключений, как бывает во всех остальных

случаях. Бесспорно, есть люди, которым лучше умереть, чем жить, и,

размышляя о них ї о тех, кому лучше умереть, ї ты будешь озадачен, почему

считается нечестивым, если такие люди сами окажут себе благодеяние, почему

они обязаны ждать, пока их облагодетельствует кто-то другой.

Кебет слегка улыбнулся и отвечал:

ї Зевс свидетель ї верно!

Эти слова он произнес на своем наречии.

ї Конечно, это может показаться бессмысленным, ї продолжал Сократ, ї но, на

мой взгляд, свой смысл здесь есть. Сокровенное учение гласит, что мы, люди,

находимся как бы под стражей и не следует ни избавляться от нее своими

силами, ни бежать, ї величественное, на мой взгляд, учение и очень

глубокое. И вот что еще, Кебет, хорошо сказано, по-моему: о нас пекутся и

заботятся боги, и потому мы, люди, ї часть божественного достояния.

Согласен ты с этим или нет?

ї Согласен, ї отвечал Кебет.

Но если бы кто-нибудь из тебе принадлежащих убил себя, не справившись

предварительно, угодна ли тебе его смерть, ты бы, верно, разгневался и

наказал бы его, будь это в твоей власти?

ї Непременно! ї воскликнул Кебет.

ї А тогда, пожалуй, совсем не бессмысленно, чтобы человек не лишал себя

жизни, пока бог каким-нибудь образом его к этому не принудит, вроде как,

например, сегодня ї меня.

ї Да, это, пожалуй, верно, ї сказал Кебет. ї Но то, о чем ты сейчас

говорил, будто философы с легкостью и с охотою согласились бы умереть, ї

это как-то странно, Сократ, раз мы только что правильно рассудили, признав,

что бог печется о нас и что мы ї его достояние. Бессмысленно предполагать,

чтобы самые разумные из людей не испытывали недовольства, выходя из-под

присмотра и покровительства самых лучших покровителей ї богов. Едва ли они

верят, что, очутившись на свободе, смогут лучше позаботиться о себе сами.

Иное дело ї человек безрассудный: тот, пожалуй, решит как раз так, что надо

бежать от своего владыки. Ему и в голову не придет, что подле доброго надо

оставаться до последней крайности, о побеге же и думать нечего. Побег был

бы безумием, и, мне кажется, всякий, кто в здравом уме, всегда стремится

быть подле того, кто лучше его самого. Но это очевиднейшим образом

противоречит твоим словам, Сократ, потому что разумные должны умирать с

недовольством, а неразумные ї с весельем.

Сократ выслушал Кебета и, как показалось, обрадовался его пытливости.

Обведя нас взглядом, он сказал:

ї Всегда-то Кебет отыщет какие-нибудь возражения и не вдруг соглашается с

тем, что ему говорят.

А Симмий на это:

ї Да, Сократ, и мне тоже кажется, что Кебет говорит дело. С какой стати

людям поистине мудрым бежать от хозяев, которые лучше и выше их самих, и

почему при расставании у них должно быть легко на сердце? И мне кажется,

Кебет метит прямо в тебя. Ведь ты с такой легкостью принимаешь близкую

разлуку и с нами, и с теми, кого сам признаешь добрыми владыками, ї с

богами.

ї Верно, ї сказал Сократ, ї и, по-моему, я вас понял: вы предъявляете

обвинение, а я должен защищаться, точь-в-точь как в суде.

ї Совершенно справедливо! ї сказал Симмий.

ї Ну, хорошо, попробую оправдаться перед вами более успешно, чем перед

судьями. Да, Симмий и Кебет, если бы я не думал, что отойду, во-первых, к

иным богам, мудрым и добрым, а во-вторых, к умершим, которые лучше живых,

тех, что здесь, на Земле, я был бы не прав, спокойно встречая смерть.

Знайте и помните, однако же, что я надеюсь прийти к добрым людям, хотя и не

могу утверждать это со всею решительностью. Но что я предстану пред богами,

самыми добрыми из владык, ї знайте и помните, это я утверждаю без

колебаний, решительнее, чем что бы то ни было в подобном же роде! Так что

никаких оснований для недовольства у меня нет, напротив, я полон радостной

надежды, что умерших ждет некое будущее и что оно, как гласят и старинные

предания, неизмеримо лучше для добрых, чем для дурных.

ї И что же, Сократ? ї спросил Симмий. ї Ты намерен унести эти мысли с собою

или, может быть, поделишься с нами? Мне, по крайней мере, думается, что и

мы вправе получить долю в этом благе. А вдобавок, если ты убедишь нас во

всем, о чем станешь говорить, вот тебе и оправдательная речь.

ї Ладно, попытаюсь, ї промолвил Сократ. ї Но сперва давайте послушаем, что

скажет наш Критон: он, по-моему, уже давно хочет что то сказать.

ї Только одно, Сократ, ї отвечал Критон. ї Прислужник, который даст тебе

яду, уже много раз просил предупредить тебя, чтобы ты разговаривал как

можно меньше: оживленный разговор, дескать, горячит, а всего, что горячит,

следует избегать ї оно мешает действию яда. Кто этого правила не соблюдает,

тому иной раз приходится пить отраву дважды и даже трижды.

А Сократ ему:

ї Да пусть его! Лишь бы только делал свое дело, ї пусть даст мне яду два

или даже три раза, если понадобится.

ї Я так и знал, ї сказал Критон, ї да он давно уже мне докучает.

ї Пусть его, ї повторил Сократ. ї А вам, мои судьи, я хочу теперь

объяснить, почему, на мой взгляд, человек, который действительно посвятил

жизнь философии, перед смертью полон бодрости и надежды обрести за могилой

величайшие блага. Как это возможно, Симмий и Кебет, сейчас попытаюсь

показать. Те, кто подлинно предан философии, заняты на самом деле только

одним ї умиранием и смертью. Люди, как правило, этого не замечают, но если

это все же так, было бы, разумеется, нелепо всю жизнь стремиться только к

этому, а потом, когда оно оказывается рядом, негодовать на то, в чем так

долго и с таким рвением упражнялся!

Симмий улыбнулся.

                [Душа и тело с точки зрения познания истины]

 

ї Клянусь Зевсом, Сократ, ї сказал он ї мне не до смеха, но ты меня

рассмешил. Я думаю, большинство людей, услыхав тебя, решили бы, что очень

метко нападают на философов, да и наши земляки присоединились бы к ним с

величайшей охотой: ведь философы, решат они, на самом деле желают умереть,

а стало быть, совершенно ясно, что они заслуживают такой участи.

ї И правильно решат, Симмий, только вот насчет того, что им ясно, ї это

неправильно. Им не понятно и не ясно, в каком смысле желают умереть и

заслуживают смерти истинные философы и какой именно смерти. Так что будем

лучше обращаться друг к другу, а большинство оставим в покое. Скажи, как мы

рассудим: смерть есть нечто?

ї Да, конечно, ї отвечал Симмий.

ї Не что иное, как отделение души от тела, верно? А "быть мертвым" ї это

значит, что тело, отделенное от души, существует само по себе и что душа,

отделенная от тела, ї тоже сама по себе? Или, быть может, смерть ї это

что-нибудь иное?

ї Нет, то самое, ї сказал Симмий.

ї Теперь смотри, друг, готов ли ты разделить мой взгляд. Я думаю, мы

сделаем шаг вперед в нашем исследовании, если начнем вот с чего. Как,

по-твоему, свойственно философу пристрастие к так называемым довольствиям,

например к питью или к еде?

ї Ни в коем случае, о Сократ, ї отвечал Симмий.

ї А к любовным наслаждениям?

ї И того меньше!

ї А к остальным удовольствиям из числа тех, что относятся к уходу за телом?

Как тебе кажется, много они значат для такого человека? Например,

щегольские сандалии, или плащ, или другие наряды, украшающие тело, ї ценит

он подобные вещи или не ставит ни во что, разумеется, кроме самых

необходимых? Как тебе кажется?

ї Мне кажется, ни во что не ставит. По крайней мере, если он настоящий

философ.

ї Значит, вообще, по-твоему, его заботы обращены не на тело, но почти

целиком ї насколько возможно отвлечься от собственного тела ї на душу?

ї По-моему, так.

ї Стало быть, именно в том прежде всего обнаруживает себя философ, что

освобождает душу от общения с телом в несравненно большей мере, чем любой

другой из людей?

ї Да, пожалуй.

ї И наверное, Симмий, по мнению большинства людей, тому, кто не находит в

удовольствиях ничего приятного и не получает своей доли, и жить-то не

стоит? Ведь он уже на полдороге к смерти, раз нисколько не думает о

телесных радостях!

ї Да, ты совершенно прав.

ї А теперь взглянем, как приобретается способность мышления. Препятствует

ли этому тело или нет, если взять его в соучастники философских разысканий?

Я имею в виду вот что. Могут ли люди сколько-нибудь доверять своему слуху и

зрению? Ведь даже поэты без конца твердят, что мы ничего не слышим и не

видим точно. Но если эти два телесных чувства ни точностью, ни ясностью не

отличаются, тем менее надежны остальные, ибо все они, по-моему, слабее и

ниже этих двух. Или ты иного мнения?

ї Нет, что ты!

ї Когда же в таком случае, ї продолжал Сократ, ї душа приходит в

соприкосновение с истиной? Ведь, принимаясь исследовать что бы то ни было

совместно с телом, она ї как это ясно ї всякий раз обманывается по вине

тела.

ї Ты прав.

Так не в размышлении ли ї и только в нем одном ї раскрывается перед нею

что-то от [подлинного] бытия?

ї Верно.

ї И лучше всего мыслит она, конечно, когда ее не тревожит ничто из того, о

чем мы только что говорили, ї ни слух, ни зрение, ни боль, ни удовольствие,

когда, распростившись с телом, она останется одна или почти одна и

устремится к [подлинному] бытию, прекратив и пресекши, насколько это

возможно, общение с телом.

ї Так оно и есть.

ї Значит, и тут душа философа решительно презирает тело и бежит от него,

стараясь остаться наедине с собою?

ї Очевидно, так.

ї Теперь такой вопрос, Симмий. ПризнаРм мы, что существует справедливое

само по себе, или не признаем?

ї Ну разумеется, признаРм, клянусь Зевсом.

ї А прекрасное и доброе?

ї Как же не признать?

ї А тебе случалось хоть раз видеть что-нибудь подобное воочию?

ї Конечно, нет, ї сказал Симмий.

ї Значит, ты постиг это с помощью какого-то иного телесного чувства? Я

говорю сейчас о вещах того же рода ї о величине, здоровье, силе и так далее

ї одним словом, о том, что каждая из этих вещей представляет собою по своей

сущности. Так как же, самое истинное в них мы обнаруживаем с помощью тела?

Или же, напротив, кто из нас всего тщательнее и настойчивее приучит себя

размышлять о каждой вещи, которую он исследует, тот всего ближе подойдет к

ее истинному познанию?

ї Именно так.

ї Но в таком случае самым безукоризненным образом разрешит эту задачу тот,

кто подходит к каждой вещи средствами одной лишь мысли (насколько это

возможно), не привлекая в ходе размышления ни зрения, ни иного какого

чувства и ни единого из них не беря в спутники рассудку, кто пытается

уловить любую из сторон бытия самое по себе, во всей ее чистоте,

вооруженный лишь мыслью самой по себе, тоже вполне чистой, и отрешившись

как можно полнее от собственных глаз, ушей и, вообще говоря, от всего

своего тела, ибо оно смущает душу всякий раз, как они действуют совместно,

и не дает ей обрести истину и разумение. Разве не такой человек, Симмий,

больше всех преуспеет в исследовании бытия?

ї Все, что ты говоришь, Сократ, ї отвечал Симмий, ї совершенно верно.

ї Да, ї продолжал Сократ, ї примерно такое убеждение и должно составиться

из всего этого у подлинных философов, и вот что приблизительно могли бы они

сказать друг другу: "Словно какая-то тропа приводит нас к мысли, что, пока

мы обладаем телом и душа наша неотделима от этого зла, нам не овладеть

полностью предметом наших желаний. Предмет же этот, как мы утверждаем, ї

истина. В самом деле, тело не только доставляет нам тысячи хлопот ї ведь

ему необходимо пропитание! ї но вдобавок подвержено недугам, любой из

которых мешает нам улавливать бытие. Тело наполняет нас желаниями,

страстями, страхами и такой массою всевозможных вздорных призраков, что,

верьте слову, из-за него нам и в самом деле совсем невозможно о чем бы то

ни было поразмыслить! А кто виновник войн, мятежей и битв, как не тело и

его страсти? Ведь все войны происходят ради стяжания богатств, а стяжать их

нас заставляет тело, которому мы по-рабски служим. Вот по всем этим

причинам ї по вине тела ї у нас и нет досуга для философии.

Но что всего хуже: если даже мы на какой-то срок освобождаемся от заботы о

теле, чтобы обратиться к исследованию и размышлению, тело и тут всюду нас

путает, сбивает с толку, приводит в замешательство, в смятение, так что

из-за него мы оказываемся не в силах разглядеть истину. И напротив, у нас

есть неоспоримые доказательства, что достигнуть чистого знания чего бы то

ни было мы не можем иначе как отрешившись от тела и созерцая вещи сами по

себе самою по себе душой. Тогда, конечно, у нас будет то, к чему мы

стремимся с пылом влюбленных, а именно разум, но только после смерти, как

обнаруживает наше рассуждение, при жизни же ї никоим образом. Ибо если, не

расставшись с телом, невозможно достичь чистого знания, то одно из двух:

или знание вообще недостижимо, или же достижимо только после смерти. Ну,

конечно, ведь только тогда, и никак не раньше, душа остается сама по себе,

без тела. А пока мы живы, мы, по-видимому, тогда будем ближе всего к

знанию, когда как можно больше ограничим свою связь с телом и не будем

заражены его природою, но сохраним себя в чистоте до той поры, пока сам бог

нас не освободит. Очистившись таким образом и избавившись от безрассудства

тела, мы, по всей вероятности, объединимся с другими такими же, как и мы,

[чистыми сущностями] и собственными силами познаем все чистое, а это,

скорее всего, и есть истина. А нечистому касаться чистого не дозволено".

Вот что, Симмий, мне кажется, непременно должны говорить друг другу все

подлинно стремящиеся к знанию и такого должны держаться взгляда. Ты

согласен со мною?

ї Совершенно согласен, Сократ.

ї Если же это верно, друг, ї продолжал Сократ, ї можно твердо надеяться,

что там, куда я нынче отправляюсь, именно там, скорее, чем где-нибудь еще,

мы в полной мере достигнем цели, ради которой столько трудились всю жизнь,

так что назначенное мне путешествие я начинаю с доброю надеждою, как и

всякий другой, кто верит, что очистил свой ум и этим привел его в должную

готовность.

ї Да, это так, ї сказал Симмий.

ї А очищение ї не в том ли оно состоит (как говорилось прежде), чтобы как

можно тщательнее отрешать душу от тела, приучать ее собираться из всех его

частей, сосредоточиваться самой по себе и жить, насколько возможно, ї и

сейчас и в будущем ї наедине с собою, освободившись от тела, как от оков?

ї Совершенно верно, ї сказал Симмий.

ї Но это как раз и называется смертью ї освобождение и отделение души от

тела?

ї Да, бесспорно.

ї Освободить же ее, ї утверждаем мы, ї постоянно и с величайшею

настойчивостью желают лишь истинные философы, в этом как раз и состоят

философские занятия ї в освобождении и отделении души от тела.

Так или не так?

ї Очевидно, так.

ї Тогда мне остается повторить уже сказанное вначале: человек всю жизнь

приучал себя жить так, чтобы быть как можно ближе к смерти, а потом, когда

смерть наконец приходит к нему, он негодует. Разве это не смешно?

ї Конечно, еще бы не смешно.

ї Да и в самом деле, Симмий, ї продолжал Сократ, ї истинные философы много

думают о смерти, и никто на свете не боится ее меньше, чем эти люди. Суди

сам. Если они непрестанно враждуют со своим телом и хотят обособить от него

душу, а когда это происходит, трусят и досадуют, ї ведь это же чистейшая

бессмыслица! Как не испытывать радости, отходя туда, где надеешься найти

то, что любил всю жизнь, ї любил же ты разумение, ї и избавиться от

общества давнего своего врага! Немало людей жаждали сойти в Аид после

смерти любимого, супруги или же сына: их вела надежда встретиться там со

своими желанными и больше с ними не разлучаться. А человек, который на

самом деле любит разумение и проникся уверенностью, что нигде не приобщится

к нему полностью, кроме как в Аиде, ї этот человек будет досадовать, когда

наступит смерть, и отойдет, полный печали?!

Вот как нам надо рассуждать, друг Симмий, если мы говорим о настоящем

философе, ибо он будет совершенно уверен, что нигде в ином месте не

приобщится к разумению во всей его чистоте. Но когда так, повторяю, разве

это не чистейшая бессмыслица, чтобы такой человек боялся смерти?

ї Да, полная бессмыслица, клянусь Зевсом, ї сказал Симмий.

ї А если ты увидишь человека, которого близкая смерть огорчает, не

свидетельствует ли это с достаточной убедительностью, что он любит не

мудрость, а тело? А может, он окажется и любителем богатства, или любителем

почестей, или того и другого разом.

ї Ты говоришь сущую правду, ї сказал Симмий.

ї Теперь ответь мне, Симмий: то, что называют мужеством, не свойственно ли

в наивысшей степени людям, о которых идет у нас беседа?

ї Да, несомненно.

ї Ну, а рассудительность ї то, что так называет обычно большинство: умение

не увлекаться страстями, но относиться к ним сдержанно, с пренебрежением,-

не свойственна ли она тем и только тем, кто больше всех других пренебрегает

телом и живет философией?

ї Иначе и быть не может.

ї Хорошо, ї продолжал Сократ. ї Если же ты дашь себе труд задуматься над

мужеством и рассудительностью остальных людей, ты обнаружишь нечто

несообразное.

ї Как так, Сократ?

ї Ты ведь знаешь, что все остальные считают смерть великим злом?

ї Еще бы!

ї И если иные из них ї когда решатся ее встретить ї мужественно встречают

смерть, то не из страха ли перед еще большим злом?

ї Правильно.

ї Стало быть, все, кроме философов, мужественны от боязни, от страха. Но

быть мужественным от робости, от страха ї ни с чем не сообразно!

ї Да, разумеется.

ї Взглянем теперь на людей умеренных. Если иные умеренны, то и тут то же

самое: они рассудительны в силу особого рода невоздержности. "Это

невозможно!" ї скажем мы, а все же примерно так оно и обстоит с туповатой

рассудительностью. Те, кому она присуща, воздерживаются от одних

удовольствий просто потому, что боятся потерять другие, горячо их желают и

целиком находятся в их власти. Хотя невозержностью называют покорность

удовольствиям, все же получается, что эти люди, сдаваясь на милость одних

удовольствий, побеждают другие. Вот и выходит так, как мы только что

сказали: в известном смысле они воздержны именно благодаря невоздержности.

ї Похоже, что так.

ї Но, милый мой Симмий, если иметь в виду добродетель, разве это правильный

обмен ї менять удовольствие на удовольствие, огорчение на огорчение, страх

на страх, разменивать большее на меньшее, словно монеты? Нет, существует

лишь одна правильная монета ї разумение, и лишь в обмен на нее должно все

отдавать; лишь в этом случае будут неподдельны и мужество, и

рассудительность, и справедливость ї одним словом, подлинная добродетель:

она сопряжена с разумением, все равно, сопутствуют ли ей удовольствия,

страхи и все иное тому подобное или не сопутствуют. Если же все это

отделить от разумения и обменивать друг на друга, как бы не оказалась

пустою видимостью такая добродетель, поистине годная лишь для рабов, хилая

и подложная. Между тем, истинное ї это действительно очищение от всех

[страстей], а рассудительность, справедливость, мужество и само разумение ї

средство такого очищения. И быть может, те, кому мы обязаны учреждением

таинств [мистерий], были не так уж просты, но на самом деле еще в древности

приоткрыли в намеке, что сошедший в Аид непосвященным будет лежать в грязи,

а очистившиеся и принявшие посвящение, отойдя в Аид, поселятся среди богов.

Да, ибо, как говорят те, кто сведущ в таинствах, "много тирсоносцев, да

мало вакхантов", и "вакханты" здесь, на мой взгляд, не кто иной, как только

истинные философы. Одним из них старался стать и я ї всю жизнь, всеми

силами, ничего не упуская. Верно ли я старался и чего мы достигли, мы

узнаем точно, если то будет угодно богу, когда придем в Аид. Ждать осталось

недолго, сколько я понимаю.

Вот вам моя защитительная речь, Симмий и Кебет; вот почему я сохраняю

спокойствие и веселость: я покидаю и вас, и здешних владык в уверенности,

что и там найду добрых владык и друзей, как нашел их здесь. И если вам моя

речь показалась более убедительной, чем афинским судьям, это было бы

хорошо.

Когда Сократ закончил, заговорил Кебет:

ї Вот это ї по крайней мере на мой взгляд ї сказано прекрасно, кроме

одного: то, что ты говорил о душе, вызывает у людей большие сомнения. Они

опасаются, что, расставшись с телом, душа уже нигде больше не существует,

но гибнет и уничтожается в тот самый день, как человек умирает. Едва

расставшись с телом, выйдя из него, она рассеивается, словно дыхание или

дым, разлетается, и ее уже решительно больше нет. Разумеется, если бы душа

действительно могла где-то собраться сама по себе и вдобавок избавленная от

всех зол, которые ты только что перечислил, это было бы, Сократ, источником

великой и прекрасной надежды, что слова твои ї истина. Но что душа умершего

продолжает существовать и обладает известной способностью мыслить, ї это,

на мой взгляд, требует веских доказательств и обстоятельных разъяснений.

ї Верно, Кебет, ї согласился Сократ. ї Что же нам делать, однако? Не хочешь

ли потолковать об этом: может так быть или не может?

ї Очень хочу, ї сказал Кебет. ї Хочу знать, что ты об этом думаешь.

                  [Четыре доказательства бессмертия души.

             Аргумент первый: взаимопереход противоположностей]

 

ї Хорошо, ї промолвил Сократ. ї Мне кажется, что теперь никто, даже

комический поэт, не решится утверждать, будто я попусту мелю языком и

разглагольствую о вещах, которые меня не касаются. Итак, если не

возражаешь, приступим к рассуждению.

Начнем, пожалуй, вот с какого вопроса: что, души скончавшихся находятся в

Аиде или же нет? Есть древнее учение ї мы его уже вспоминали, ї что души,

пришедшие отсюда, находятся там и снова возвращаются сюда, возникая из

умерших. Если это так, если живые вновь возникают из умерших, то,

по-видимому, наши души должны побывать там, в Аиде, не правда ли? Если бы

их там не было, они не могли бы и возникнуть; и если бы мы с полною

ясностью обнаружили, что живые возникают из мертвых и никак не иначе, это

было бы достаточным доказательством нашей правоты. Если же все это не так,

поищем иных доводов.

ї Отлично, ї сказал Кебет.

ї Тогда, ї продолжал Сократ, ї чтобы тебе было легче понять, не

ограничивайся одними людьми, но взгляни шире, посмотри на всех животных, на

растения ї одним словом, на все, чему присуще возникновение, и давай

подумаем, не таким ли образом возникает все вообще ї противоположное из

противоположного ї в любом случае, когда налицо две противоположности.

Возьми, например, прекрасное и безобразное, или справедливое и

несправедливое, или тысячи иных противоположностей. Давай спросим себя:

если существуют противоположные вещи, необходимо ли, чтобы одна непременно

возникала из другой, ей противоположной? Например, когда что-нибудь

становится больше, значит ли это с необходимостью, что сперва оно было

меньшим, а потом из меньшего становится большим?

ї Да.

ї И соответственно если оно станет меньше, то меньшим станет из большего?

ї Конечно, ї подтвердил Кебет.

ї И слабое возникает из сильного, а скорое из медленного?

ї Несомненно!

ї Какой бы еще привести тебе пример? Если что становится хуже, то не из

лучшего ли? Если справедливее, то из несправедливого? Так?

ї А как же иначе?

ї Значит, мы достаточно убедились, что всР возникает таким образом ї

противоположное из противоположного?

ї Совершенно достаточно.

ї Тогда двинемся дальше. Нет ли между любыми двумя противоположностями как

бы чего-то промежуточного? Так как противоположностей две, то возможны два

перехода ї от одной противоположности к другой или, наоборот, от второй к

первой. Например, между большей вещью и меньшей возможны рост и убывание, и

об одной мы говорим, что она убывает, о другой ї что растет.

ї Да, ты прав, ї сказал Кебет.

ї Но ведь не иначе обстоит дело с разъединением и соединением, с

охлаждением и нагреванием и во всех остальных случаях; у нас не всегда

может найтись подходящее к случаю слово, но на деле это всегда и непременно

так: противоположности возникают одна из другой, и переход этот обоюдный.

ї Ты совершенно прав, ї сказал Кебет.

ї Теперь ответь мне, есть ли что-нибудь противоположное жизни, как сон

противоположен бодрствованию?

ї Конечно, есть.

ї Что же именно?

ї Смерть, ї отвечал Кебет.

ї Значит, раз они противоположны, то возникают друг из друга, и между двумя

этими противоположностями возможны два перехода.

ї Ну, конечно!

ї Тогда я назову тебе одну из двух пар, которые только что упомянул, ї

сказал Сократ, ї и саму пару, и связанные с нею переходы, а ты назовешь мне

другую. Я говорю: сон и бодрствование, и из сна возникает бодрствование, а

из бодрствования ї сон, а переходы в этом случае называются засыпанием и

пробуждением. Достаточно тебе этого или нет?

ї Вполне достаточно.

ї Теперь сам скажи так же о жизни и смерти. Ты признаешь, что жизнь

противоположна смерти?

ї Признаю.

ї И что они возникают одна из другой?

ї Да.

ї Стало быть, из живого что возникает?

ї Мертвое, ї промолвил Кебет.

ї А из мертвого что? ї продолжал Сократ.

ї Должен признать, что живое, ї сказал Кебет.

ї Итак, Кебет, живое и живые возникают из мертвого?

ї По-видимому, да.

ї Значит, наши души имеют пребывание в Аиде?

ї Похоже, что так.

ї Не правда ли, из двух переходов, связанных с этой парой, один совершенно

ясен? Ведь умирание ї вещь ясная, ты со мною согласен?

ї Разумеется, согласен!

ї Как же мы теперь поступим? Не станем вводить для равновесия

противоположный переход ї пускай себе природа хромает на одну ногу? Или же

мы обязаны уравновесить умирание каким-то противоположным переходом?

ї Пожалуй, что обязаны.

ї Каким же именно?

ї Оживанием.

ї Но если оживание существует, ї продолжал Сократ, ї то чем оно будет, это

оживание? Не переходом ли из мертвых в живые?

ї Да, конечно.

ї Значит, мы согласны с тобою и в том, что живые возникли из мертвых ничуть

не иначе, чем мертвые ї из живых. Но если так, мы уже располагаем

достаточным, на мой взгляд, доказательством, что души умерших должны

существовать в каком-то месте, откуда они вновь возвращаются к жизни.

ї Да, Сократ, мне кажется ї это необходимый вывод из всего, в чем мы с

тобою согласились, ї сказал Кебет.

ї А вот взгляни, Кебет, еще довод в пользу того, что не напрасно, на мой

взгляд, пришли мы с тобою к согласию. Если бы возникающие противоположности

не уравновешивали постоянно одна другую, словно описывая круг, если бы

возникновение шло по прямой линии, только в одном направлении и никогда не

поворачивало вспять, в противоположную сторону, ї ты сам понимаешь, что все

в конце концов приняло бы один и тот же образ, приобрело одни и те же

свойства, и возникновение прекратилось бы.

ї Нет, не понимаю. Как это? ї спросил Кебет.

ї Да очень просто. ї отвечал Сократ. ї Представь себе, например, что

существует только засыпание и что пробуждение от сна его не уравновешивает,

ї ты легко поймешь, что в конце концов сказание об Эндимионе оказалось бы

вздором и потеряло всякий смысл, потому что и все остальное также

погрузилось бы в сон. И если бы все только соединялось, прекратив

разъединяться, очень быстро стало бы по слову Анаксагора: "Все вещи [были]

вместе". И точно так же, друг Кебет, если бы все причастное к жизни

умирало, а умерев, оставалось бы мертвым и вновь не оживало, ї разве не

совершенно ясно, что в конце концов всР стало бы мертво и жизнь бы исчезла?

И если бы даже живое возникало из чего-нибудь иного, а затем все-таки

умирало, каким образом можно было бы избегнуть всеобщей смерти и

уничтожения?

ї Никаким, сколько я могу судить, Сократ, ї сказал Кебет. ї А ты, мне

кажется, рассуждаешь совершенно верно.

ї Вот и мне кажется, Кебет, что это именно так, а не как-нибудь иначе, ї

сказал Сократ, ї и что мы нисколько не обманываем себя, приходя к согласию.

Поистине существуют и оживание, и возникновение живых из мертвых.

Существуют и души умерших, и добрым между ними выпадает лучшая доля, а

дурным ї худшая.

    [Аргумент второй: знание как припоминание того, что было до рождения

                                 человека]

 

ї Постой-ка, Сократ, ї подхватил Кебет, ї твои мысли подтверждает ещР один

довод, если только верно то, что ты так часто, бывало, повторял, а именно

что знание на самом деле не что иное, как припоминание: то, что мы теперь

припоминаем, мы должны были знать в прошлом, ї вот что с необходимостью

следует из этого довода. Но это было бы невозможно, если бы наша душа не

существовала уже в каком-то месте, прежде чем родиться в нашем человеческом

образе. Значит, опять выходит, что душа бессмертна.

ї Но как это доказывается, Кебет? ї вмешался Симмий. ї Напомни мне, я

что-то забыл.

ї Лучшее доказательство, ї сказал Кебет, ї заключается в том, что когда

человека о чем-нибудь спрашивают, он сам может дать правильный ответ на

любой вопрос ї при условии, что вопрос задан правильно. Между тем, если бы

у людей не было знания и верного понимания, они не могли бы отвечать верно.

И кроме того, поставь человека перед чертежом или чем-нибудь еще в таком же

роде ї и ты с полнейшей ясностью убедишься, что так оно и есть.

ї А если этого тебе недостаточно, Симмий, ї сказал Сократ, ї погляди, не

согласишься ли ты с другими соображениями, вот примерно какими. Ты ведь

сомневаешься, может ли то, что называют знанием, быть припоминанием?

ї Нет, я-то как раз не сомневаюсь, ї возразил Симмий. ї Мне нужно лишь

одно, и как раз то, о чем сейчас идет речь: припомнить. Кебет только

принялся рассуждать ї и я уже почти все помню и почти что согласен с вами.

И тем не менее мне бы хотелось услышать, как примешься рассуждать ты.

ї Я? Да вот как, ї сказал Сократ. ї Мы оба, разумеется, сходимся на том,

что, если человеку предстоит что-либо припомнить, он должен уже знать это

заранее.

ї Конечно.

ї Тогда, может быть, мы сойдРмся и на том, что знание, если оно возникает

таким образом, каким именно, я сейчас скажу, ї это припоминание? Если

человек, что-то увидев, или услыхав, или восприняв иным каким-либо

чувством, не только узнает это, но еще и примыслит нечто иное,

принадлежащее к иному знанию, разве не вправе мы утверждать, что он

вспомнил то, о чем мыслит?

ї Как это?

ї Вот тебе пример. Знать человека и знать лиру ї это ведь разные знания?

ї Само собой.

ї Но тебе, конечно, известно, что испытывают влюбленные, когда увидят лиру,

или плащ, или иное что из вещей своего любимца: они узнают лиру, и тут же в

уме у них возникает образ юноши, которому эта лира принадлежит. Это и есть

припоминание. Так же точно, когда видят Симмия, часто вспоминают Кебета.

Можно бы назвать тысячи подобных случаев.

ї Да, клянусь Зевсом, тысячи! ї сказал Симмий.

ї Стало быть, это своего рода припоминание, ї продолжал Сократ. ї Но в

особенности, мне кажется, нужно говорить о припоминании, когда дело

касается вещей, забытых с течением времени или давно не виденных. Как,

по-твоему?

ї Ты совершенно прав.

ї Теперь скажи мне, возможно ли, увидев нарисованного коня или нарисованную

лиру, вспомнить вдруг о человеке? Или, увидев нарисованного Симмия,

вспомнить Кебета?

ї Вполне возможно.

ї А увидев нарисованного Симмия, вспомнить самого Симмия?

ї И это возможно.

ї Не следует ли из всего этого, что припоминание вызывается когда

сходством, а когда и несходством?

ї Следует.

ї И если мы припоминаем о чем-то по сходству, не бывает ли при этом, что мы

непременно задаемся вопросом, насколько полно или, напротив, неполно это

сходство с припоминаемым?

ї Непременно бывает.

ї Тогда смотри, верно ли я рассуждаю дальше. Мы признаем, что существует

нечто, называемое равным, ї я говорю не о том, что бревно бывает равно

бревну, камень камню и тому подобное, но о чем-то ином, отличном от всего

этого, ї о равенстве самом по себе. Признаем мы, что оно существует, или не

признаем?

ї Признаем, клянусь Зевсом, да еще как! ї отвечал Симмий.

ї И мы знаем, что это такое?

ї Прекрасно знаем.

ї Но откуда мы берем это знание? Не из тех ли вещей, о которых мы сейчас

говорили? Видя равные между собою бревна, или камни, или еще что-нибудь, мы

через них постигаем иное, отличное от них. Или же оно не кажется тебе иным,

отличным? Тогда взгляни вот так: бывает, что равные камни или бревна хоть и

не меняются нисколько, а все ж одному человеку кажутся равными, а другому

нет?

ї Конечно, бывает.

ї Ну, а равное само по себе ї не случалось ли, чтобы оно казалось тебе

неравным, то есть чтобы равенство показалось тебе неравенством?

ї Никогда, Сократ!

ї Значит, это не одно и то же, ї сказал Сократ, ї равные вещи и само

равенство.

ї Никоим образом, на мой взгляд.

ї И однако же, знание о нем ты примысливаешь и извлекаешь как раз из этих

равных вещей, как ни отличны они от самого равенства, верно?

ї Вернее не скажешь, ї отвечал Симмий.

ї И между ним и вещами может существовать либо сходство, либо несходство?

ї Разумеется.

ї Впрочем, это не важно, ї заметил Сократ. ї Но всякий раз, когда вид одной

вещи вызывает у тебя мысль о другой, либо сходной с первою, либо несходной,

ї это припоминание.

ї Да, несомненно.

ї А скажи, ї продолжал Сократ, ї с бревнами и другими равными между собою

вещами, которые мы сейчас называли, дело обстоит примерно так же? Они

представляются нам равными в той же мере, что и равное само по себе, или им

недостает этого равного, чтобы ему уподобиться?

ї Недостает, и очень, ї отвечал Симмий.

ї Тогда представь себе, что человек, увидев какой-нибудь предмет, подумает:

"То, что у меня сейчас перед глазами стремится уподобиться чему-то иному из

существующего, но таким же точно сделаться не может и остается ниже, хуже".

Согласимся ли мы, что этот человек непременно должен заранее знать второй

предмет, который он находит схожим с первым, хоть и не полностью?

ї Непременно согласимся.

ї Прекрасно. А разве не такое же впечатление у нас составляется, когда речь

идет о равных вещах и равенстве самом по себе?

ї Совершенно такое же!

ї Ну, стало быть, мы непременно должны знать равное само по себе еще до

того, как впервые увидим равные предметы и уразумеем, что все они стремятся

быть такими же, как равное само по себе, но полностью этого не достигают.

ї Да, верно.

ї Но мы, конечно, согласимся и в том, что такая мысль возникает и может

возникнуть не иначе как при помощи зрения, осязания или иного чувственного

восприятия. То, что я говорю, относится ко всем чувствам одинаково.

ї Да, одинаково, Сократ. По крайней мере, до тех пор, пока мы не упускаем

из виду цель нашего рассуждения.

ї Итак, именно чувства приводят нас к мысли, что все воспринимаемое

чувствами стремится к доподлинно равному, не достигая, однако, своей цели?

Так мы скажем или по-другому?

ї Да, так.

ї Но отсюда следует, что, прежде чем начать видеть, слышать и вообще

чувствовать, мы должны были каким-то образом узнать о равном самом по себе

ї что это такое, раз нам предстояло соотносить с ним равенства, постигаемые

чувствами: ведь мы понимаем, что все они желают быть такими же, как оно, но

уступают ему.

ї Да, Сократ, это с необходимостью следует из того, что уже сказано.

ї А видим мы, и слышим, и вообще чувствуем с того самого мига, как родились

на свет?

ї Конечно.

ї Но знанием равного мы должны были обладать еще раньше, ї так мы скажем?

ї Выходит, мы должны были обладать им еще до рождения?

ї Выходит, что так.

ї А если мы приобрели его до рождения и с ним появились на свет, наверно,

мы знали ї и до рождения, и сразу после ї не только равное, большее и

меньшее, но и все остальное подобного рода? Ведь не на одно равное

распространяется наше доказательство, но совершенно так же и на прекрасное

само по себе, и на доброе само по себе, и справедливое, и священное ї одним

словом, как я сейчас сказал, на все, что мы в своих беседах, и предлагая

вопросы, и отыскивая ответы, помечаем печатью "бытия самого по себе" (ayтo

o eстi). Так что мы должны были знать все это, еще не родившись.

ї Да, верно.

ї И если, узнав однажды, мы уже не забываем, то всякий раз мы должны

рождаться, владея этим знанием, и хранить его до конца жизни. Ведь что

такое "знать"? Приобрести знание и уже не терять его. А под забвением, если

не ошибаемся, Симмий, мы понимаем утрату знания.

ї Да, Сократ, совершенно верно, ї сказал Симмий.

ї Но если, рождаясь, мы теряем то, чем владели до рождения, а потом с

помощью чувств восстанавливаем прежние знания, тогда, по-моему, "познавать"

означает восстанавливать знание, уже тебе принадлежавшее. И, называя это

"припоминанием", мы бы, пожалуй, употребили правильное слово.

ї Совершенно правильное.

ї Ну да, ведь, как выяснилось, вполне возможно, чтобы человек, увидев

что-либо, или услыхав, или постигнув любым иным чувством, вслед за тем

помыслил о чем-то другом, забывшемся в силу либо сходства, либо же

несходства двух этих предметов. Итак, повторяю, одно из двух: либо все мы

рождаемся, уже зная вещи сами по себе, и знаем их до конца своих дней, либо

те, о ком мы говорим, что они познают, на самом деле только припоминают, и

учиться в этом случае означало бы припоминать.

ї Так точно оно и есть, Сократ.

ї И что бы ты выбрал, Симмий? Что мы рождаемся, владея знанием, или что

позже припоминаем уже известное в прежние времена?

ї Пока я не могу еще сделать выбора, Сократ.

ї Тогда вот тебе другой вопрос ї скажи, что ты думаешь по этому поводу:

если человек что-то знает, может он выразить свои знания словами или не

может?

ї Несомненно может, Сократ, ї отвечал Симмий.

ї И ты думаешь, все могут ясно высказаться о вещах, о которых мы сейчас

говорили?

ї Хотел бы я так думать, ї возразил Симмий, ї но очень боюсь, что завтра, в

этот час, уже не будет на свете человека, который сумел бы это сделать

по-настоящему.

ї Значит, ты не думаешь, Симмий, что эти вещи известны каждому?

ї Ни в коем случае.

ї Значит, люди припоминают то, что знали когда-то?

ї Должно быть.

ї Но когда появляются у нас в душе эти знания? Ведь не после того, как мы

родились в человеческом облике?

ї Конечно, нет!

ї Значит, раньше?

ї Да.

ї Стало быть, Симмий, наши души и до того, как им довелось оказаться в

человеческом образе, существовали вне тела и уже тогда обладали разумом.

ї Да, если только мы не приобретаем эти знания в тот самый миг, когда

рождаемся, Сократ: вот время, которое мы еще не приняли в расчет.

ї Будь по-твоему, друг, но тогда в какое же время мы их теряем? Ведь мы не

рождаемся с этими знаниями, как мы только что с тобою согласились. Может

быть, мы теряем их в тот же миг, в который и приобретаем? Или ты укажешь

иное какое время?

ї Нет, Сократ, не укажу. Теперь я понял, что сказал глупость.

ї Тогда, Симмий, вот к чему мы пришли: если существует то, что постоянно у

нас на языке, ї прекрасное, и доброе, и другие подобного рода сущности, к

которым мы возводим все, полученное в чувственных восприятиях, причем

обнаруживается, что все это досталось нам с самого начала, ї если это так,

то с той же необходимостью, с какой есть эти сущности, существует и наша

душа, прежде чем мы родимся на свет. Если же они не существуют, разве не

шло бы наше рассуждение совсем по-иному? Значит, это так, и в равной мере

необходимо существование и таких сущностей, и наших душ еще до нашего

рождения, и, видимо, если нет одного, то нет и другого?

ї По-моему, это совершенно необходимо, Сократ, ї ответил Симмий. ї И какое

прекрасное прибежище находит наше рассуждение в том, что одинаково

существуют и души до рождения, и те сущности, о которых ты говоришь! Для

меня, по крайней мере, нет ничего более очевидного: да, все эти вещи

безусловно и неоспоримо существуют ї и прекрасное, и доброе, и все

остальное, о чем ты сейчас говорил. Что до меня, мне других доводов не

надо!

ї А как быть с Кебетом? ї спросил Сократ. ї Нужно ведь и его убедить.

ї Я думаю, и ему этого достаточно, ї сказал Симмий, ї хотя нет на свете

человека более упорного и недоверчивого. И все же, я думаю, он вполне

убедился, что душа наша существовала до того, как мы родились. Но будет ли

она существовать и после того, как мы умрем, ї продолжал он, ї это и мне,

Сократ, представляется еще не доказанным. Еще не опровергнуто опасение

большинства, о котором говорил Кебет, что со смертью человека душа

немедленно рассеивается и ее существованию настает конец. В самом деле,

пусть даже она возникла и образовалась где-то в ином месте и существовала

прежде, чем войти в человеческое тело, ї разве это мешает ей, после того

как она наконец войдет в тело, а затем избавится от него, погибнуть и

разрушиться самой?

ї Ты прав, Симмий, ї заметил Кебет. ї Я бы сказал так: доказана только

половина того, что нужно, а именно что наша душа существовала прежде, чем

мы родились. Надо еще доказать, что и когда мы умрем, она будет

существовать ничуть не хуже, чем до нашего рождения. Иначе доказательство

останется незавершенным.

ї Оно уже и теперь завершено, Симмий и Кебет, ї возразил Сократ, ї если вы

потрудитесь соединить в одно два доказательства ї это и другое, на котором

мы сошлись раньше, то есть что все живое возникает из умершего. Раз наша

душа существовала ранее, то, вступая в жизнь и рождаясь, она возникает

неизбежно и только из смерти, из мертвого состояния. Но в таком случае она

непременно должна существовать и после смерти: ведь ей предстоит родиться

снова. Значит, то, о чем вы говорите, уже доказано. И все же, мне кажется,

и ты, и Симмий были бы не прочь углубить это доказательство потому, что

испытываете детский страх, как бы и вправду ветер не разнес и не рассеял

душу, когда она выходит из тела, ї в особенности если человеку выпало

умирать не в тихую погоду, а в сильную бурю.

Кебет улыбнулся.

ї Ну что ж, Сократ, ї сказал он, ї постарайся переубедить трусов. А

впрочем, не то чтобы мы сами трусили, но, пожалуй, сидит и в нас какое-то

малое дитя ї оно-то всего этого и боится. Постарайся же его разубедить,

чтобы оно не страшилось смерти, точно буки.

ї Так ведь над ним придется каждый день произносить заклинания, пока вы его

совсем не исцелите, ї сказал Сократ.

ї Но где же нам взять чародея, сведущего в таких заклинаниях, если ты,

Сократ, нас покидаешь?

ї Греция велика, Кебет, и, конечно, сведущие люди найдутся. А сколько

племен и народов кроме греков! И в поисках такого чародея вам надо обойти

их все, не щадя ни денег, ни трудов, ибо нет на свете ничего, на что было

бы уместнее потратить деньги. Надо поискать и среди вас самих: мне кажется,

вы не так легко найдете человека, который сумел бы исполнить эту задачу

лучше вашего.

            [Аргумент третий: самотождество идеи (эйдоса) души]

 

ї Мы сделаем, Сократ, как ты говоришь, ї сказал Кебет. ї Но вернемся к

тому, от чего мы отвлеклись, если ты не против.

ї Нисколько не против, наоборот!

ї Прекрасно.

ї Вот какой вопрос нам нужно задать себе, по-моему, ї сказал Сократ. ї Чему

свойственно испытывать это состояние, то есть рассеиваться, и каким вещам

оно грозит, и за какие, напротив, можно не опасаться? Потом нужно

рассудить, куда отнести душу, и уж в зависимости от этого страшиться за

нашу душу или быть за нее спокойным.

ї Да, верно ты говоришь.

ї Не правда ли, рассеянию подвержено все составное и сложное по природе ї

оно распадается таким же образом, как прежде было составлено? И если только

вообще возможно этой участи избежать, то лишь в одном случае: когда вещь

оказывается несоставной?

ї Я думаю, так оно и есть, ї сказал Кебет

ї Скорее всего можно предполагать, что несоставные вещи ї это те, которые

всегда постоянны и неизменны, а те, что в разное время неодинаковы и

неизменностью вовсе не обладают, ї те составные.

ї По-моему, так.

ї Тогда давай обратимся к тому, о чем мы говорили раньше. Та сущность,

бытие которой мы выясняем в наших вопросах и ответах, ї что же, она всегда

неизменна и одинакова или в разное время иная? Может ли равное само по

себе, прекрасное само по себе, все вообще существующее само по себе, то

есть бытие, претерпеть какую бы то ни было перемену? Или же любая из этих

вещей, единообразная и существующая сама по себе, всегда неизменна и

одинакова и никогда, ни при каких условиях не подвержена ни малейшему

изменению?

ї Они должны быть неизменны и одинаковы, Сократ, ї отвечал Кебет.

ї А что мы скажем о многих прекрасных вещах, ну, допустим, о прекрасных

людях, или конях, или плащах, что мы скажем о любых других вещах, которые

называют равными или прекрасными, короче говоря, обо всем, что одноименно

упомянутым сущностям? Они тоже неизменны или, в полную противоположность

тем, первым, буквально ни на миг не остаются неизменными ни по отношению к

самим себе, ни по отношению друг к другу?

ї И снова ты прав, ї ответил Кебет, ї они все время изменяются.

ї Теперь скажи мне, ведь эти вещи ты можешь ощупать, или увидеть, или

ощутить с помощью какого-нибудь из чувств, а неизменные [сущности] можно

постигнуть только лишь с помощью размышления ї они безвидны и незримы?

ї Да, ты совершенно прав!

ї Итак, с твоего разрешения, мы установим два вида сущего ї зримое и

безвидное.

ї Согласен.

ї Безвидное всегда неизменно, а зримое непрерывно изменяется?

ї Примем и это, ї согласился Кебет.

ї Пойдем дальше, ї сказал Сократ. ї В нас самих есть ли что-нибудь ї тело

или душа ї отличное [от этих двух видов]?

ї Ничего нет.

ї К какому же из двух видов [сущего] ближе тело?

ї Каждому ясно, что к зримому.

ї А душа? Зрима она или незрима?

ї [Незрима], по крайней мере для людей.

ї Да ведь мы все время говорим о том, что зримо или незримо для

человеческой природы! Или, может, ты имеешь в виду другую [природу]?

ї Нет, человеческую.

ї Что же мы скажем о душе? Можно ее видеть или нельзя?

ї Нельзя.

ї Значит, она безвидна?

ї Да.

ї Значит, в сравнении с телом душа ближе к безвидному, а тело в сравнении с

душой ї к зримому?

ї Несомненно, Сократ.

ї А разве мы уже не говорили, что, когда душа пользуется телом, исследуя

что-либо с помощью зрения, слуха или какого-нибудь иного чувства (ведь

исследовать с помощью тела и с помощью чувства ї это одно и то же!), тело

влечет ее к вещам, непрерывно изменяющимся, и от соприкосновения с ними

душа сбивается с пути, блуждает, испытывает замешательство и теряет

равновесие, точно пьяная?

ї Да, говорили.

ї Когда же она ведет исследование сама по себе, она направляется туда, где

все чисто, вечно, бессмертно и неизменно, и так как она близка и сродни

всему этому, то всегда оказывается вместе с ним, как только остается

наедине с собой и не встречает препятствий. Здесь наступает конец ее

блужданиям, и, в непрерывном соприкосновении с постоянным и неизменным, она

и сама обнаруживает те же свойства. Это ее состояние мы называем

разумением, правильно?

ї Совершенно правильно, Сократ! Ты говоришь замечательно!

ї Итак, еще раз: к какому виду [сущего] ближе душа, как ты рассудишь, помня

и прежние доводы, и эти, самые последние?

ї Мне кажется, Сократ, ї ответил Кебет, ї любой, даже самый отъявленный

тугодум, идя по этому пути, признает, что душа решительно и безусловно

ближе к неизменному, чем к изменяющемуся.

ї А тело?

ї К изменяющемуся.

ї Взгляни теперь еще вот с какой стороны. Когда душа и тело соединены,

природа велит телу подчиняться и быть рабом, а душе ї властвовать и быть

госпожою. Приняв это в соображение, скажи, что из них, по-твоему, ближе

божественному и что смертному? Не кажется ли тебе, что божественное создано

для власти и руководительства, а смертное ї для подчинения и рабства?

ї Да, кажется.

ї Так с чем же схожа душа?

ї Ясно, Сократ: душа схожа с божественным, а тело со смертным.

ї Теперь подумай, Кебет, согласен ли ты, что из всего сказанного следует

такой вывод: божественному, бессмертному, умопостигаемому, единообразному,

неразложимому, постоянному и неизменному самому по себе в высшей степени

подобна наша душа, а человеческому, смертному, постигаемому не умом,

многообразному, разложимому и тленному, непостоянному и несходному с самим

собою подобно ї и тоже в высшей степени ї наше тело. Можем мы сказать

что-нибудь вопреки этому, друг Кебет?

ї Нет, не можем.

ї А если так, то не подобает ли телу быстро разрушаться, а душе быть вовсе

неразрушимой или почти неразрушимой?

ї Как же иначе?

ї Но ведь ты замечаешь, что, когда человек умирает, видимая его часть ї

тело, принадлежащая к видимому, или труп, как мы его называем, которому

свойственно разрушаться, распадаться, развеиваться, подвергается этой

участи не вдруг, не сразу, но сохраняется довольно долгое время, если

смерть застигнет тело в удачном состоянии и в удачное время года. К тому же

тело усохшее и набальзамированное, как бальзамируют в Египте, может

сохраняться чуть ли не без конца. Но если даже тело и сгниет, некоторые его

части ї кости, сухожилия и прочие им подобные, можно сказать, бессмертны.

Верно?

ї Да.

ї А душа, сама безвидная и удаляющаяся в места славные, чистые и безвидные

ї поистине в Аид, к благому и разумному богу, куда ї если бог пожелает ї

вскорости предстоит отойти и моей душе, ї неужели душа, чьи свойства и

природу мы сейчас определили, немедленно, едва расставшись с телом,

рассеивается и погибает, как судит большинство людей? Нет, друзья Кебет и

Симмий, ничего похожего, но скорее всего вот как. Допустим, что душа

разлучается с телом чистою и не влачит за собою ничего телесного, ибо в

течение всей жизни умышленно избегала любой связи с телом, остерегалась его

и сосредоточивалась в самой себе, постоянно в этом упражняясь, иными

словами, посвящала себя истинной философии и, по сути дела, готовилась

умереть легко и спокойно. Или же это нельзя назвать подготовкою к смерти?

ї Бесспорно, можно.

ї Такая душа уходит в подобное ей самой безвидное место, божественное,

бессмертное, разумное, и, достигши его, обретает блаженство, отныне

избавленная от блужданий, безрассудства, страхов, диких вожделений и всех

прочих человеческих зол, и ї как говорят о посвященных в таинства ї впредь

навеки поселяется среди богов. Так мы должны сказать, Кебет, или как-нибудь

по-иному?

ї Так, клянусь Зевсом, ї ответил Кебет.

ї Но, думаю, если душа разлучается с телом оскверненная и замаранная, ибо

всегда была в связи с телом, угождала ему и любила его, зачарованная им,

его страстями и наслаждениями настолько, что уже ничего не считала

истинным, кроме телесного, ї того, что можно осязать, увидеть, выпить,

съесть или использовать для любовной утехи, а все смутное для глаза и

незримое, но постигаемое разумом и философским рассуждением, приучилась

ненавидеть, бояться и избегать, ї как, по-твоему, такая душа расстанется с

телом чистою и обособленною в себе самой?

ї Никогда!

ї Я думаю, что она вся проникнута чем-то телесным: ее срастили с ним

постоянное общение и связь и долгие заботы о нем.

ї Совершенно верно.

ї Но ведь телесное, друг, надо представлять себе плотным, тяжелым,

землеобразным, видимым. Ясно, что душа, смешанная с телесным, тяжелеет, и

эта тяжесть снова тянет ее в видимый мир. В страхе перед безвидным, перед

тем, что называют Аидом, она бродит среди надгробий и могил ї там иной раз

и замечают похожие на тени призраки душ. Это призраки как раз таких душ,

которые расстались с телом нечистыми; они причастны зримому и потому

открываются глазу.

ї Да, Сократ, похоже на то.

ї Очень похоже, Кебет. И конечно же это души не добрых, но дурных людей:

они принуждены блуждать среди могил, неся наказание за дурной образ жизни в

прошлом, и так блуждают до той поры, пока пристрастием к бывшему своему

спутнику ї к телесному ї не будут вновь заключены в оковы тела. Оковы эти,

вероятно, всякий раз соответствуют тем навыкам, какие были приобретены в

прошлой жизни.

ї О каких же навыках ты говоришь, Сократ?

ї Ну, вот, например, кто предавался чревоугодию, беспутству и пьянству,

вместо того чтобы всячески их остерегаться, перейдет, вероятно, в породу

ослов или иных подобных животных. Как тебе кажется?

ї Это вполне вероятно.

ї А те, кто отдавал предпочтение несправедливости, властолюбию и

хищничеству, перейдут в волков, ястребов или коршунов. Или же мы с тобою

решим, что такие души перейдут в иные какие-нибудь тела?

ї Что ты! ї сказал Кебет. Конечно, в эти, которые ты назвал.

ї Тогда, по-моему, уже ясно, что и всем остальным предназначены места,

соответствующие их главной в жизни заботе.

ї Да уж куда яснее!

ї А самые счастливые среди них, уходящие в самое лучшее место, ї это те,

кто преуспел в гражданской, полезной для всего народа добродетели: имя ей

рассудительность и справедливость, она рождается из повседневных обычаев и

занятий, без участия философии и ума.

ї Чем же они такие счастливые?

ї Да они, вероятно, снова окажутся в общительной и смирной породе, среди

пчел, или, может быть, ос, или муравьев, а не то и вернутся к человеческому

роду, и из них произойдут воздержные люди.

ї Да, похоже на то.

ї Но в род богов не позволено перейти никому, кто не был философом и не

очистился до конца, ї никому, кто не стремился к познанию. Потому-то, милые

мои Симмий и Кебет, истинные философы гонят от себя все желания тела,

крепятся и ни за что им не уступают, не боясь разорения и бедности в

отличие от большинства, которое корыстолюбиво, и, хотя они в отличие от

властолюбивых и честолюбивых не страшатся бесчестия и бесславия,

доставляемых дурною жизнью, они от желаний воздерживаются.

ї Так ведь иное было бы и недостойно их, Сократ! ї воскликнул Кебет.

ї Да, недостойно, клянусь Зевсом. Кто заботится о о своей душе, а не холит

тело, тот расстается со всеми этими желаниями. Остальные идут, сами не зная

куда, а они следуют своим путем: в уверенности, что нельзя перечить

философии и противиться освобождению и очищению, которые она несет, они

идут за ней, куда бы она ни повела.

ї Как это, Сократ?

ї Сейчас объясню. Тем, кто стремится к познанию, хорошо известно вот что:

когда философия принимает под опеку их душу, душа туго-натуго связана в

теле и прилеплена к нему, она вынуждена рассматривать и постигать сущее не

сама по себе, но через тело, словно бы через решетки тюрьмы, и погрязает в

глубочайшем невежестве. Видит философия и всю грозную силу этой тюрьмы:

подчиняясь страстям, узник сам крепче любого блюстителя караулит

собственную темницу. Да, стремящимся к познанию известно, в каком положении

бывает их душа, когда философия берет ее под свое покровительство и с

тихими увещаниями принимается освобождать, выявляя, до какой степени

обманчиво зрение, обманчив слух и остальные чувства, убеждая отдаляться от

них, не пользоваться их службою, насколько это возможно, и советуя душе

сосредоточиваться и собираться в себе самой, верить только себе, когда,

сама в себе, она мыслит о том, что существует само по себе, и не считать

истинным ничего из того, что она с помощью другого исследует из других

вещей, иначе говоря, из ощутимых и видимых, ибо то, что видит душа,

умопостигаемо и безвидно. Вот то освобождение, которому не считает нужным

противиться душа истинного философа, и потому она бежит от радостей,

желаний, печалей и страхов, насколько это в ее силах, понимая, что, если

кто сильно обрадован, или опечален, или испуган, или охвачен сильным

желанием, он терпит не только обычное зло, какого и мог бы ожидать, ї

например, заболевает или проматывается, потакая своим страстям, ї но и

самое великое, самое крайнее из всех зол и даже не отдает себе в этом

отчета.

ї Какое же это, зло, Сократ? ї спросил Кебет.

ї А вот какое: нет человека, чья душа, испытывая сильную радость или

сильную печаль, не считала бы то, чем вызвано такое ее состояние, предельно

ясным и предельно подлинным, хотя это и не так. Ты, я думаю, со мною

согласишься, что в первую очередь это относится к вещам видимым.

ї Охотно соглашусь.

ї А согласишься ли ты, что именно в таком состоянии тело сковывает душу

особенно крепко?

ї То есть как?

ї А вот как: у любой радости или печали есть как бы гвоздь, которым она

пригвождает душу к телу, пронзает ее и делает как бы телесною, заставляя

принимать за истину все, что скажет тело. А разделяя представления и вкусы

тела, душа, мне кажется, неизбежно перенимает его правила и привычки, и уже

никогда не прийти ей в Аид чистою ї она всегда отходит, обремененная телом,

и потому вскоре вновь попадает в иное тело и, точно посеянное зерно,

пускает ростки. Так она лишается своей доли в общении с божественным,

чистым и единообразным.

ї Верно, Сократ, совершенно верно, ї сказал Кебет.

ї По этим как раз причинам, Кебет, воздержны и мужественны те, кто

достойным образом стремится к познанию, а вовсе не по тем, о которых любит

говорить большинство. Или, может, ты иного мнения?

ї Нет, что ты!

ї Да, душа философа рассуждает примерно так, как мы говорили, и не думает,

будто дело философии ї освобождать ее, а она, когда это дело сделано, может

снова предаться радостям и печалям и надеть прежние оковы, наподобие

Пенелопы, без конца распускающей свою ткань. Внося во все успокоение,

следуя разуму и постоянно в нем пребывая, созерцая истинное, божественное и

непреложное и в нем обретая для себя пищу, душа полагает, что так именно

должно жить, пока она жива, а после смерти отойти к тому, что ей сродни, и

навсегда избавиться от человеческих бедствий. Благодаря такой пище и в

завершение такой жизни, Симмий и Кебет, ей незачем бояться ничего дурного,

незачем тревожиться, как бы при расставании с телом она не распалась, не

рассеялась по ветру, не умчалась неведомо куда, чтобы уже нигде больше и

никак не существовать.

После этих слов Сократа наступило долгое молчание. Видно было, что и сам он

размышляет над только что сказанным, и большинство из нас тоже. Потом Кебет

и Симмий о чем-то коротко перемолвились друг с другом. Сократ приметил это

и спросил:

ї Что такое? Вы, верно, считаете, что сказанного недостаточно? Да, правда,

остается еще немало сомнительных и слабых мест, если просмотреть все от

начала до конца с нужным вниманием. Конечно, если у вас на уме что-нибудь

другое, я молчу. Но если вы в затруднении из-за этого, не стесняйтесь,

откройте свои соображения, если они кажутся вам более убедительными,

наконец, примите в свой разговор и меня, если находите, что с моею помощью

дело пойдет лучше.

На это Симмий отозвался так:

ї Я скажу тебе, Сократ, все как есть. Мы уже давно оба в смущении и всР

только подталкиваем друг друга, чтобы тебя спросить, потому что очень хотим

услышать, что ты ответишь, да боимся причинить тебе огорчение ї как бы наши

вопросы не были тебе в тягость из-за нынешней беды.

Сократ слегка улыбнулся и сказал:

ї Ах, Симмий, Симмий! До чего же трудно было бы мне убедить чужих людей,

что я совсем не считаю бедою нынешнюю свою участь, если даже вас я не могу

в этом убедить и вы опасаетесь, будто сегодня я расположен мрачнее, чем

раньше, в течение всей жизни! Вам, верно, кажется, что даром прорицания я

уступаю лебедям, которые, как почуют близкую смерть, заводят песнь такую

громкую и прекрасную, какой никогда еще не певали: они ликуют оттого, что

скоро отойдут к богу, которому служат. А люди из-за собственного страха

перед смертью возводят напраслину и на лебедей, утверждая, что они якобы

оплакивают свою смерть и что скорбь вдохновляет их на предсмертную песнь.

Им и невдомек, этим людям, что ни одна птица не поет, когда страдает от

голода, или холода, или иной какой нужды, ї даже соловей, даже ласточка или

удод, хотя про них и рассказывают, будто они поют, оплакивая свое горе. Но,

по-моему, это выдумка ї и про них, и про лебедей. Лебеди принадлежат

Аполлону, и потому ї вещие птицы ї они провидят блага, ожидающие их в Аиде,

и поют, и радуются в этот последний свой день, как никогда прежде. Но я и

себя, вместе с лебедями, считаю рабом того же господина и служителем того

же бога, я верю, что и меня мой владыка наделил даром пророчества не хуже,

чем лебедей, и не сильнее, чем они, горюю, расставаясь с жизнью. Так что вы

можете говорить и спрашивать о чем хотите, пока вам не препятствуют

Одиннадцать, поставленные афинянами.

ї Что ж, прекрасно, ї начал Симмий, ї в таком случае и я объясню тебе, в

чРм мои затруднения, и Кебет не скроет, что из сказанного сегодня кажется

ему неприемлемым. Мне думается, Сократ, ї как, впрочем, может быть, и тебе

самому, ї что приобрести точное знание о подобных вещах в этой жизни либо

невозможно, либо до крайности трудно, но в то же время было бы позорным

малодушием не испытать и не проверить всеми способами существующие на этот

счет взгляды и отступиться, пока возможности для исследования не исчерпаны

до конца. Значит, нужно достигнуть одного из двух: узнать истину от других

или отыскать ее самому либо же, если ни первое, ни второе невозможно,

принять самое лучшее и самое надежное из человеческих учений и на нем,

точно на плоту, попытаться переплыть через жизнь, если уже не удастся

переправиться на более устойчивом и надежном судне ї на каком-нибудь

божественном учении. Поэтому я теперь наберусь смелости и задам свой

вопрос, тем более что ты и сам велишь: я не хочу потом укорять себя за то,

что теперь промолчал. Да, Сократ, я и сам размышляю над твоими словами, и

вместе с ним, с Кебетом, и мне кажется, они не вполне убедительны.

А Сократ на это:

ї Может быть, тебе и правильно кажется, друг, но только скажи, в чем именно

"не вполне"?

ї А вот в чем, на мой взгляд: то же самое рассуждение можно применить к

лире, к ее струнам и гармонии. И верно, в настроенной лире гармония ї это

нечто невидимое, бестелесное, прекрасное и божественное, а сама лира и

струны ї тела, то есть нечто телесное, сложное, земное и сродное смертному.

Представь себе теперь, что лиру разбили или же порезали и порвали струны, ї

приводя те же доводы, какие приводишь ты, кто-нибудь будет упорно

доказывать, что гармония не разрушилась и должна по-прежнему существовать.

Быть того не может, скажет такой человек, чтобы лира с разорванными

струнами и сами струны ї вещи смертной природы ї все ещР существовали, а

гармония, сродная и близкая божественному и бессмертному, погибла,

уничтожившись раньше, чем смертное. Нет, гармония непременно должна

существовать, и прежде истлеют без остатка дерево и жилы струн, чем

претерпит что-нибудь худое гармония. И право же, Сократ, я думаю, ты и сам

отлично сознаешь что наиболее частый взгляд на душу таков: если наше тело

связывают и держат в натяжении тепло, холод, сухость, влажность и некоторые

иные, подобные им, [начала], то душа наша есть сочетание и гармония этих

[начал], когда они хорошо и соразмерно смешаны друг с другом. И если душа ї

это действительно своего рода гармония, значит, когда тело чрезмерно

слабеет или, напротив, чрезмерно напрягается ї из-за болезни или иной какой

напасти, ї душа при всей своей божественности должна немедленно

разрушиться, как разрушается любая гармония, будь то звуков или же любых

творений художников; а телесные останки могут сохраняться долгое время,

пока их не уничтожит огонь или тление. Пожалуйста, подумай, как нам

отвечать на этот довод, если кто будет настаивать, что душа есть сочетание

телесных качеств и потому в том, что мы называем смертью, гибнет первою.

Сократ, по всегдашней своей привычке, обвел собравшихся взглядом, улыбнулся

и сказал:

ї Симмий говорит дело. Если кто из вас находчивее моего, пусть отвечает.

Кажется, Симмий метко поддел [наше] рассуждение. И все-таки, на мой взгляд,

прежде чем отвечать, нужно сперва выслушать еще Кебета, ї в чем упрекает

[наши] доводы он, а мы тем временем подумаем, что нам сказать. И тогда уже,

выслушав обоих, мы либо уступим им, если выяснится, что они поют в лад, а

если нет ї будем отстаивать свое доказательство. Ну, Кебет, теперь твой

черед: говори, что тебя смущает.

ї Да, Сократ, я скажу, ї отозвался Кебет. ї Мне кажется, [наше]

доказательство не сдвинулось с места, и упрек, что мы делали ему раньше,

можно повторить и теперь. Что наша душа существовала и до того, как

воплотилась в этом образе, доказано ї я не отрицаю ї очень тонко и, смею

сказать, очень убедительно. Но что она и после нашей смерти продолжает

где-то существовать, это мне представляется далеко не столь убедительным.

Правда, я не разделяю возражения Симмия, будто душа не сильнее и не

долговечнее тела. Наоборот, сколько я понимаю, душа обладает огромным

преимуществом перед всем телесным. "Как же так? ї спросят меня. ї Откуда же

тогда твои сомнения, если ты видишь, что после смерти человека даже более

слабая его часть продолжает существовать? Разве тебе не кажется. что более

долговечная часть непременно должна сохраняться в целости все это время?"

Смотри, есть ли толк в том, что я на это отвечаю. Естественно, что и мне,

как раньше Симмию, понадобится какое-нибудь уподобление.

Так рассуждать, на мой взгляд, примерно то же самое, что применить этот

довод к умершему старику ткачу и утверждать, будто он не погиб, но где-то

существует, целый и невредимый, и в подтверждение предъявить плащ, который

старик сам себе соткал: плащ-то ведь цел, ему ничего не сделалось, он

невредим. А если кто усомнится, тогда спросить, что долговечнее, люди или

плащи, которые постоянно в употреблении, в носке, и, услыхав в ответ:

"Разумеется, люди", ї считать доказанным, что человек, соткавший этот плащ,

без всякого сомнения, цел и невредим, раз не погибла вещь менее

долговечная.

Но я думаю, Симмий, что на самом-то деле все обстоит иначе. Следи и ты за

там, что я говорю. Кто так рассуждает, судит нелепо ї это каждому видно.

Ведь наш ткач соткал и сносил много этаких плащей и пережил их все, за

исключением, правда, одного, последнего, но из этого никак не следует,

будто человек негоднее или бессильнее плаща.

То же самое уподобление, по-моему, применимо и к душе, связанной с телом,

и, кто говорит о душе и тела теми же самыми словами, что о ткаче и плаще,

мне кажется, говорит верно: он скажет, что душа долговечнее, а тело слабее

и кратковременнее; к этому, однако ж, он должен прибавить, что всякая душа

снашивает много тел, в особенности если живет много лет: тело ведь

изнашиваатся и отмирает еще при жизни человека, и, стало быть, душа

беспрерывно ткет наново, заменяя сношенное. И когда душа погибает,

последняя одежда на ней непременно должна быть цела ї она одна только и

переживает душу. Лишь после гибели души обнаруживает тело природную свою

слабость и скоро истребляется тлением. Значит, приняв наше доказательство,

мы всР еще не можем твердо надеяться, что душа наша, когда мы умрем, будет

где-то продолжать свое существование. Мало того, скажут мне, допустим, мы

сделаем стороннику этих доводов еще большие уступки, чем сделал ты, и

согласимся, что душа существует не только до нашего рождения, но, что

вполне возможно, некоторые души существуют и после того, как мы умрем, и

будут существовать, и много раз родятся, и снова умрут: ведь душа по

природе своей настолько сильна, что способна вынести много рождений.

Допустим, со всем этим мы согласимся, но не признаем, что душа не несет

никакого ущерба в частых своих рождениях и не погибает однажды совершенно в

какую-то из своих смертей, ї а никто не похвастается, будто знает хоть

нибудь об этой последней смерти и о разрушении тела, несущем гибель душе,

ибо такое ощущение никому из нас не доступно. Раз это так, не следует нам

выказывать отвагу перед смертью; она просто безрассудна, такая отвага, ї

ведь доказать, что душа совершенно бессмертна и неуничтожима, мы не можем.

А раз не можем, умирающий непременно будет бояться за свою душу, как бы,

отделяясь от тела на этот раз, она не погибла окончательно.

Выслушав Симмия и Кебета, мы все помрачнели. Потом мы признавались друг

другу, что прежние доводы полностью нас убедили, а тут мы снова испытывали

замешательство и были полны недоверия не только к сказанному прежде, но и к

тому, что нам еще предстояло услышать. Может быть, это мы никуда не годны и

не способны ни о чем судить? Или же сам вопрос не допускает ясного ответа?

Эхекрат. Клянусь богами, Федон, я вас отлично понимаю. Послушал я тебя, и

вот что примерно хочется мне сказать самому себе: "Какому же доказательству

мы теперь поверим, если Сократ говорил так убедительно, и, однако же, все

его рассуждения поколеблены! До сих пор меня всегда особенно привлекал

взгляд на душу как на своего рода гармонию. Когда об этом зашла речь, мне

словно напомнили, что я давно держусь такого мнения и сам, и теперь снова,

как бы с самого начала, мне до крайности нужно какое-нибудь иное

доказательство, которое уверит меня, что душа умирает вместе с телом.

Продолжай, ради Зевса! Как Сократ вернулся к своему доказательству? И был

ли он заметно удручен ї так же как и вы ї или же, напротив, спокойно помог

вашему исследованию? И вполне ли успешной была его помощь или не вполне?

Расскажи нам обо всем как можно точнее!

Федон. Знаешь, Эхекрат, я часто восхищался Сократом, но никогда не

испытывал такого восхищения, как в тот раз. Он нашелся, что ответить, но в

этом нет еще, пожалуй, ничего странного. Если я был восхищен сверх всякой

меры, так это тем, во-первых, с какой охотой, благожелательностью и даже

удовольствием он встретил возражения своих молодых собеседников, далее,

тем, как чутко подметил он наше уныние, вызванное их доводами, и, наконец,

как прекрасно он нас исцелил. Мы были точно воины, спасающиеся бегством

после поражения, а он ободрил нас и повернул назад, чтобы вместе с ним и

под его руководительством внимательно исследовать все сначала.

Эхекрат. Как же именно?

Федон. Сейчас объясню. Случилось так, что я сидел справа от Сократа, подле

самого ложа ї на скамеечке ї и потому гораздо ниже его. И вот, проведя

рукой по моей голове и пригладив волосы на шее ї он часто играл моими

волосами, ї Сократ промолвил:

ї Завтра, Федон, ты, верно, острижешь эти прекрасные кудри?

ї Боюсь, что так, Сократ, ї отвечал я.

ї Не станешь ты этого делать, если послушаешься меня.

ї Отчего же? ї спросил я.

ї Да оттого, что еще сегодня и я остригусь вместе с тобою, если наше

доказательство скончается и мы не сумеем его оживить. Будь я на твоем месте

и ускользни доказательство у меня из рук, я бы дал клятву, по примеру

аргосцев, не отращивать волосы до тех пор, пока не одержу победы в новом

бою против доводов Симмия и Кебета.

ї Но ведь, как говорится, против двоих даже Гераклу не выстоять, ї возразил

я.

ї Тогда кликни на помощь меня ї я буду твоим Иолаем, пока день еще не

погас.

ї Конечно, кликну, только давай наоборот: я буду Иолаем, а ты Гераклом.

ї Это все равно, ї сказал Сократ. ї Но прежде всего давай остережемся одной

опасности.

ї Какой опасности? ї спросил я.

ї Чтобы нам не сделаться ненавистниками всякого слова, как иные становятся

человеконенавистниками, ибо нет большей беды, чем ненависть к слову.

Рождается она таким же точно образом, как человеконенавистничество. А им мы

проникаемся, если сперва горячо и без всякого разбора доверяем кому-нибудь

и считаем его человеком совершенно честным, здравым и надежным, но в скором

времени обнаруживаем, что он неверный, ненадежный и еще того хуже. Кто

испытает это неоднократно, и в особенности по вине тех, кого считал самыми

близкими друзьями, тот в конце концов от частых обид ненавидит уже всех

подряд и ни в ком не видит ничего здравого и честного. Тебе, верно,

случалось замечать, как это бывает.

ї Конечно, случалось, ї сказал я.

ї Но разве это не срам? ї продолжал Сократ. ї Разве не ясно, что мы

приступаем к людям, не владея искусством их распознавать? Ведь кто владеет

этим искусством по-настоящему, тот рассудит, что и очень хороших и очень

плохих людей немного, а посредственных ї без числа.

ї Как это? ї спросил я.

ї Так же точно, как очень маленьких и очень больших. Что встретишь реже,

чем очень большого или очень маленького человека или собаку и так далее?

Или что-нибудь очень быстрое или медленное, безобразное или прекрасное,

белое или черное? Разве ты не замечал, что во всех таких случаях крайности

редки и немногочисленны, зато середина заполнена в изобилии?

ї Конечно, замечал, ї сказал я.

ї И если бы устроить состязание в испорченности, то и первейших негодяев

оказалось бы совсем немного, не так ли?

ї Похоже, что так, ї сказал я.

ї Вот именно, ї подтвердил он. ї Но не в этом сходство между рассуждениями

и людьми ї я сейчас просто следовал за тобою, куда ты вел, ї а в том, что

иногда мы поверим доказательству и признаем его истинным (хотя сами

искусством рассуждать не владеем), а малое время спустя решим, что оно

ложно, ї когда по заслугам, а когда и незаслуженно, и так не раз и не два.

Особенно, как ты знаешь, это бывает с теми, кто любит отыскивать доводы и

за и против чего бы то ни было: в конце концов они начинают думать, будто

стали мудрее всех на свете и одни только постигли, что нет ничего здравого

и надежного ни среди вещей, ни среди суждений, но что всР решительно

испытывает приливы и отливы, точно воды Еврипа, и ни на миг не остается на

месте.

ї Да, все, что ты сказал, ї чистая правда.

ї А когда так, Федон, было бы печально, если бы, узнав истинное, надежное и

доступное для понимания доказательство, а затем встретившись с

доказательствами такого рода, что иной раз они представляются истинными, а

иной раз ложными, мы стали бы винить не себя самих и не свою неискусность,

но от досады охотно свалили бы собственную вину на доказательства и впредь,

до конца дней упорно ненавидели бы и поносили рассуждения, лишив себя

истинного знания бытия.

ї Да, клянусь Зевсом, ї сказал я, ї это было бы очень печально.

ї Итак, ї продолжал он, ї прежде всего охраним себя от этой опасности и не

будем допускать мысли, будто в рассуждениях вообще нет ничего здравого,

скорее будем считать, что это мы сами еще недостаточно здравы и надо

мужественно искать полного здравомыслия: тебе и остальным ї ради всей вашей

дальнейшей жизни, мне же ї ради одной только смерти. Сейчас обстоятельства

складываются так, что я рискую показаться вам не философом, а завзятым

спорщиком, а это уже свойство полных невежд. Они, если возникает

разногласие, не заботятся о том, как обстоит дело в действительности; как

бы внушить присутствующим свое мнение ї вот что у них на уме. В нынешних

обстоятельствах, мне кажется, я отличаюсь от них лишь тем, что не

присутствующих стремлюсь убедить в правоте моих слов ї разве что между

прочим, ї но самого себя, чтобы убедиться до конца. Вот мой расчет, дорогой

друг, и погляди, какой своекорыстный расчет: если то, что я утверждаю,

окажется истиной, хорошо, что я держусь такого убеждения, а если для

умершего нет уже ничего, я хотя бы не буду докучать присутствующим своими

жалобами в эти предсмертные часы, и, наконец, глупая моя выдумка тоже не

сохранится среди живых ї это было бы неладно, ї но вскоре погибнет.

Вот как я изготовился, Симмий и Кебет, чтобы приступить к доказательству. А

вы послушайтесь меня и поменьше думайте о Сократе, но главным образом ї об

истине; и если решите, что я говорю верно, соглашайтесь, а если нет ї

возражайте, как только сможете. А не то смотрите ї я увлекусь и введу в

обман разом и себя самого, и вас, а потом исчезну, точно пчела, оставившая

в ранке жало.

Однако ж вперед! Раньше всего напомните мне, что говорили, ї на случай,

если я что забыл. Симмий, если не ошибаюсь, был в сомнении и в страхе, как

бы душа, хотя она и божественнее и прекраснее тела, всР же не погибла

первою ї по той причине, что она своего рода гармония. А Кебет, мне

кажется, соглашается со мною в том, что душа долговечнее тела, но, по его

мнению, никто не может быть уверен, что душа, после того как сменит и

сносит много тел, покидая последнее из них, не погибает и сама; именно

гибель души и есть, собственно, смерть, потому что тело отмирает и гибнет

непрестанно. Это или что другое нужно нам рассмотреть, Кебет и Симмий?

Оба отвечали, что именно это.

ї Скажите, ї продолжал Сократ, ї вы отвергаете все прежние доводы целиком

или же одни отвергаете, а другие нет?

ї Одни отвергаем, ї отвечали они, ї другие нет.

ї А как насчет того утверждения, что знание ї это припоминание и что, если

так, душа наша непременно должна была где-то существовать, прежде чем

попала в в оковы тела?

ї Я, ї промолвил Кебет, ї и тогда нашел это утверждение на редкость

убедительным, и сейчас ни в коем случае не хочу от него отказываться.

ї И я так считаю, ї сказал Симмий, ї и был бы очень изумлен, если бы мое

мнение вдруг переменилось.

Тогда Сократ:

ї А между тем, друг-фиванец, тебе придется его переменить, если ты

останешься при мысли, что гармония ї это нечто составное, а душа ї своего

рода гармония, слагающаяся из натяжения телесных начал. Ведь ты едва ли и

сам допустишь, что гармония сложилась и существовала прежде, нежели то, из

чего ей предстояло сложиться. Или все-таки допустишь?

ї Никогда, Сократ! ї воскликнул Симмий.

ї Но ты видишь, что именно это ты нечаянно и утверждаешь? Ведь ты говоришь,

что душа существует до того, как воплотится в человеческом образе, а

значит, она существует, сложившись из того, что еще не существует. Ведь

гармония совсем непохожа на то, чему ты уподобляешь ее сейчас: наоборот,

сперва рождается лира, и струны, и звуки, пока еще негармоничные, и лишь

последней возникает гармония и первой разрушается. Как же этот новый твой

довод будет звучать в лад с прежним?

ї Никак не будет, ї отвечал Симмий.

ї А ведь если какому доводу и следует звучать стройно и в лад, так уж тому,

который касается гармонии.

ї Да, конечно, ї согласился Симмий.

ї А у тебя не выходит в лад, ї сказал Сократ. ї Так что гляди, какой из

двух доводов ты выбираешь: что знание ї это припоминание или что душа ї

гармония.

ї Первый, Сократ, несомненно, первый. Второй я усвоил без доказательства,

соблазненный его правдоподобием и изяществом, то есть так же, как обычно

принимает его большинство людей. Но я прекрасно знаю, что доводы,

доказывающие свою правоту через правдоподобие, ї это пустохвалы, и, если не

быть настороже, они обманут тебя самым жестоким образом. Так случается и в

геометрии, и во всем прочем. Иное дело ї довод о припоминании и знании: он

строится на таком основании, которое заслуживает доверия. Сколько я помню,

мы говорили, что душа существует до перехода своего в тело с такой же

необходимостью, с какою ей принадлежит сущность, именуемая бытием. Это

основание я принимаю как верное и достаточное и нимало в нем не сомневаюсь.

А если так, я, по-видимому, не должен признавать, что душа есть гармония,

кем бы этот взгляд ни высказывался ї мною или еще кем-нибудь.

ї Ну, так и что же, Симмий? Как тебе кажется, может ли гармония или любое

другое сочетание проявить себя как-то иначе, чем составные части, из

которых оно складывается?

ї Никак не может.

ї Стало быть, как я думаю, ни действовать само, ни испытывать воздействие

как-нибудь иначе, чем ни?

Симмий согласился.

ї И значит, гармония не может руководить своими составными частями,

наоборот, она должна следовать за ними?

Симмий подтвердил.

ї И уж подавно ей и не двинуться, и не прозвучать вопреки составным частям,

одним словом, никакого противодействия им не оказать?

Да, ни малейшего.

ї Пойдем дальше. Всякая гармония по природе своей такова, какова настройка?

ї Не понимаю тебя.

ї Ну, а если настройка лучше, полнее ї допустим, что такое возможно, ї то и

гармония была бы гармонией в большей мере, а если хуже и менее полно, то в

меньшей мере.

ї Совершенно верно.

ї А к душе это приложимо, так чтобы хоть ненамного одна душа была лучше,

полнее другой или хуже, слабее именно как душа?

ї Никак не приложимо!

ї Продолжим, ради Зевса. Про душу говорят, что одна обладает умом и

добродетелью и потому хороша, а другая безрассудна, порочна и потому дурна.

Верно так говорится или неверно?

ї Да, верно.

ї А если душу считать гармонией, как нам обозначить то, что содержится в

душах ї добродетель и порочность? Назовем первую еще одной гармонией, а

вторую дисгармонией? И про хорошую душу скажем, что она гармонична и,

будучи сама гармонией, несет в себе еще одну гармонию, а про другую ї что

она и сама негармонична, и другой гармонии не содержит?

ї Я, право, не знаю, как отвечать, ї промолвил Симмий. ї Однако же ясно:

раз мы так предположили, то и скажем что-нибудь вроде этого.

ї Но ведь мы уже признали, ї продолжал Сократ, ї что ни одна душа не может

быть более или менее душою, чем другая, а это означает признать, что одна

гармония не может быть более, полнее или же менее, слабее гармонией, чем

другая. Так?

ї Именно так.

ї А что не есть гармония более или менее, то не должно быть и настроено

более или менее. Верно?

ї Верно.

ї А что не настроено более или менее, будет ли это причастно гармонии в

большей или меньшей степени, нежели что-то иное, или одинаково?

ї Одинаково.

ї Значит, душа, раз она всегда остается самой собою и не бывает ни более ни

менее душою, чем другая душа, не бывает и настроенной в большей или меньшей

степени?

ї Да, не бывает.

ї И если так, [одна душа] не может быть причастна гармонии или дисгармонии

более полно, [чем другая]?

ї Выходит, что нет.

ї Но повторяю, если так, может ли одна душа оказаться причастной порочности

или добродетели более полно, чем другая? Ведь мы признали, что порочность ї

это дисгармония, добродетель же ї гармония.

ї Никак не может.

ї А еще вернее, пожалуй, ї если быть последовательными ї ни одна душа,

Симмий, порочности не причастна: ведь душа ї это гармония, а гармония,

вполне оставаясь самой собою, то есть гармонией, никогда не будет причастна

дисгармонии.

ї Да, конечно.

ї И душа не будет причастна порочности, поскольку она остается доподлинно

душою.

ї Можно ли сделать такой вывод из всего, что было сказано?

ї Из нашего рассуждения следует, что все души всех живых существ одинаково

хороши, коль скоро душам свойственно оставаться тем, что они есть, ї

душами.

ї Мне кажется, что так, Сократ.

ї Но кажется ли тебе это верным? Кажется ли тебе, что мы пришли бы к такому

выводу, будь наше исходное положение ї что душа это гармония ї верно?

ї Ни в коем случае!

ї Пойдем дальше, ї продолжал Сократ. ї Что правит всем в человеке ї душа,

особенности если она разумна, или что иное, как, по твоему?

ї По-моему, душа.

ї А правит она, уступая состоянию тела или противясь ему? Я говорю вот о

чем: если, например, у тебя жар и жажда, душа влечет тебя в другую сторону

и не велит пить, если ты голоден ї не велит есть, и в тысяче других случаев

мы видим, как она действует вопреки телу. Так или не так?

ї Именно так.

ї Но разве мы не согласились раньше, что душа, если это гармония, всегда

поет в лад с тем, как натянуты, или отпущены, или звучат, или как-то еще

размещены и расположены составные части? Разве мы не согласились, что душа

следует за ними и никогда не властвует?

ї Да, ї отвечал Симмий, ї согласились.

ї Что же получается? Ведь мы убеждаемся, что она действует как раз наоборот

ї властвует над всем тем, из чего, как уверяют, она состоит, противится ему

чуть ли не во всРм и в течение всей жизни всеми средствами подчиняет своей

власти и то сурово и больно наказывает, заставляя исполнять предписания

врача или учителя гимнастики, то обнаруживает некоторую снисходительность,

то грозит, то увещевает, обращаясь к страстям, гневным порывам и страхам

словно бы со стороны. Это несколько напоминает те стихи Гомера, где он

говорит об Одиссее:

В грудь он ударил себя и сказал раздраженному сердцу:

Сердце, смирись; ты гнуснейшее вытерпеть силу имело...

Разве, по-твоему, у него сложились бы такие стихи, если бы он думал, что

душа ї это гармония, что ею руководят состояния тела, а не наоборот ї что

она сама руководит и властвует и что она гораздо божественнее любой

гармонии? Как тебе кажется?

ї Клянусь Зевсом, Сократ, мне кажется, что ты прав!

ї Тогда, дорогой мой, нам никак не годится утверждать, будто душа ї своего

рода гармония: так мы, пожалуй, разойдемся и с божественным Гомером, и с

самими собою.

ї Верно, ї подтвердил он.

ї Вот и прекрасно, ї сказал Сократ. ї Фиванскую Гармонию мы как будто

умилостивили. Теперь очередь Кадма, Кебет. Как нам приобрести его

благосклонность, какими доводами?

ї Мне кажется, ты найдешь как, ї отозвался Кебет. ї Во всяком случае, твои

возражения против гармонии меня просто восхитили ї настолько они были

неожиданны. Слушая Симмия, когда он говорил о своих затруднениях, я все

думал: неужели кто-нибудь сумеет справиться с его доводами? И мне было до

крайности странно, когда он не выдержал и первого твоего натиска. Так что я

бы не удивился, если бы та же участь постигла и Кадмовы доводы.

ї Ах, милый ты мой, ї сказал Сократ, ї не надо громких слов ї как бы кто не

испортил наше рассуждение еще раньше, чем оно началось. Впрочем, об этом

позаботится божество, а мы по-гомеровски вместе пойдем и посмотрим, дело ли

ты говоришь.

Что ты хочешь выяснить? Главное, если я не ошибаюсь, вот что. Ты требуешь

доказательства, что душа наша неуничтожима и бессмертна: в противном

случае, говоришь ты, отвага философа, которому предстоит умереть и который

полон бодрости и спокойствия, полагая, что за могилою он найдет блаженство,

какого не мог бы обрести, если бы прожил свою жизнь иначе, ї его отвага

безрассудна и лишена смысла. Пусть мы обнаружили, что душа сильна и

богоподобна, что она существовала и до того, как мы родились людьми, ї все

это, по-твоему, свидетельствует не о бессмертии души, но лишь о том, что

она долговечна и уже существовала где-то в прежние времена неизмеримо

долго, многое постигла и многое совершила. Но к бессмертию это ее нисколько

не приближает, напротив, само вселение ее в человеческое тело было для души

началом гибели, словно болезнь. Скорбя проводит она эту свою жизнь, чтобы

под конец погибнуть в том, что зовется смертью. И совершенно безразлично,

утверждаешь ты, войдет ли она в тело раз или много раз, по крайней мере для

наших опасений: если только человек не лишен рассудка, он непременно должен

опасаться ї ведь он не знает, бессмертна ли душа, и не может этого

доказать.

Вот, сколько помнится, то, что ты сказал, Кебет. Я повторяю это нарочно,

чтобы ничего не пропустить и чтобы ты мог что-нибудь прибавить или убавить,

если пожелаешь.

А Кебет в ответ:

ї Нет, Сократ, сейчас я ничего не хочу ни убавлять, ни прибавлять. Это все,

что я сказал.

Сократ задумался и надолго умолк. Потом начал так:

ї Не простую задачу задал ты, Кебет. Чтобы ее решить, нам придется

исследовать причину рождения и разрушения в целом. И если ты не против, я

расскажу тебе о том, что приключилось со мной во время такого исследования.

Если что из этого рассказа покажется тебе полезным, ты сможешь использовать

это для подкрепления твоих взглядов.

ї Конечно, я не против, ї ответил Кебет.

             [Аргумент четвертый: теория души как эйдоса жизни]

 

ї Тогда послушай. В молодые годы, Кебет, у меня была настоящая страсть к

тому виду мудрости, который называют познанием природы. Мне представлялось

чем-то возвышенным знать причины каждого явления ї почему что рождается,

почему погибает и почему существует. И я часто бросался из крайности в

крайность и вот какого рода вопросы задавал себе в первую очередь: когда

теплое и холодное вызывают гниение, не тогда ли как судили некоторые,

образуются живые существа? Чем мы мыслим ї кровью, воздухом или огнем? Или

же ни тем, ни другим и ни третьим, а это наш мозг вызывает чувство слуха, в

зрения, и обоняния, а из них возникают память и представление, а из памяти

и представления, когда они приобретут устойчивость, возникает знание?

Размышлял я и о гибели всего этого, и о переменах, которые происходят в

небе и на Земле, и всР для того, чтобы в конце концов счесть себя

совершенно непригодным к такому исследованию. Сейчас я приведу тебе

достаточно веский довод. До тех пор я кое-что знал ясно ї так казалось и

мне самому, и остальным, ї а теперь, из-за этих исследований, я

окончательно ослеп и утратил даже то знание, что имел прежде, ї например,

среди многого прочего перестал понимать, почему человек растет. Прежде я

думал, что это каждому ясно: человек растет потому, что ест и пьет. Мясо

прибавляется к мясу, кости ї к костям, и так же точно, по тому же правилу,

всякая часть [пищи] прибавляется к родственной ей части человеческого тела

и впоследствии малая величина становится большою. Так малорослый человек

делается крупным. Вот как я думал прежде. Правильно, по-твоему, или нет?

ї По-моему, правильно, ї сказал Кебет.

ї Или еще. Если высокий человек, стоя рядом с низкорослым, оказывался

головою выше, то никаких сомнений это у меня не вызывало. И два коня рядом

ї тоже. Или еще нагляднее: десять мне казалось больше восьми потому, что к

восьми прибавляется два, а вещь в два локтя длиннее вещи в один локоть

потому, что превосходит ее на половину собственной длины.

ї Ну, хорошо, а что ты думаешь обо всем этом теперь? ї спросил Кебет.

ї Теперь, клянусь Зевсом, ї сказал Сократ, ї я далек от мысли, будто знаю

причину хотя бы одной из этих вещей. Я не решаюсь судить даже тогда, когда

к единице прибавляют единицу, ї то ли единица, к которой прибавили другую,

стала двумя, то ли прибавляемая единица и та, к которой прибавляют, вместе

становятся двумя через прибавление одной к другой. Пока каждая из них была

отдельно от другой, каждая оставалась единицей и двух тогда не

существовало, но вот они сблизились, и я спрашиваю себя: в этом ли именно

причина возникновения двух ї в том, что произошла встреча, вызванная

взаимным сближением? И если кто разделяет единицу, я не могу больше верить,

что двойка появляется именно по этой причине ї через разделение, ибо тогда

причина будет как раз противоположной причине образования двух: только что

мы утверждали, будто единицы взаимно сближаются и прибавляются одна к

другой, а теперь говорим, что одна от другой отделяется и отнимается! И я

не могу уверить себя, будто понимаю, почему и как возникает единица или что

бы то ни было иное ї почему оно возникает, гибнет или существует. Короче

говоря, этот способ исследования мне решительно не нравится, и я выбираю

себе наугад другой.

Но однажды мне кто-то рассказал, как он вычитал в книге Анаксагора, что

всему в мире сообщает порядок и всему служит причиной Ум; и эта причина мне

пришлась по душе, я подумал, что это прекрасный выход из затруднений, если

всему причина ї Ум. Я решил, что если так, то Ум-устроитель должен

устраивать все наилучшим образом и всякую вещь помещать там, где ей всего

лучше находиться. И если кто желает отыскать причину, по которой что-либо

рождается, гибнет или существует, ему следует выяснить, как лучше всего

этой вещи существовать, действовать или самой испытывать какое-либо

воздействие. Исходя из этого рассуждения, человеку не нужно исследовать ни

в себе, ни в окружающем ничего иного, кроме самого лучшего и самого

совершенного. Конечно, он непременно должен знать и худшее, ибо знание

лучшего и знание худшего ї это одно и то же знание. Рассудивши так, я с

удовольствием думал, что нашел в Анаксагоре учителя, который откроет мне

причину бытия, доступную моему разуму, и прежде всего расскажет, плоская ли

Земля или круглая, а рассказавши, объяснит необходимую причину ї сошлется

на самое лучшее, утверждая, что Земле лучше всего быть именно такой, а не

какой-нибудь еще. И если он скажет, что Земля находится в центре [мира],

объяснит, почему ей лучше быть в центре. Если он откроет мне все это, думал

я, я готов не искать причины иного рода. Да, я был готов спросить у него

таким же образом о Солнце, Луне и звездах ї о скорости их движения

относительно друг друга, об их поворотах и обо всем остальном, что с ними

происходит: каким способом каждое из них действует само или подвергается

воздействию. Я ни на миг не допускал мысли, что, назвавши их устроителем

Ум, Анаксагор может ввести еще какую-то причину помимо той, что им лучше

всего быть в таком положении, в каком они и находятся. Я полагал, что,

определив причину каждого из них и всех вместе, он затем объяснит, что

всего лучше для каждого и в чем их общее благо. И эту свою надежду я не

отдал бы ни за что! С величайшим рвением принялся я за книги Анаксагора,

чтобы поскорее их прочесть и поскорее узнать, что же всего лучше и что

хуже.

Но с вершины изумительной этой надежды, друг Кебет, я стремглав полетел

вниз, когда, продолжая читать, увидел, что Ум у него остается без всякого

применения и что порядок вещей вообще не возводится ни к каким причинам, но

приписывается ї совершенно нелепо ї воздуху, эфиру, воде и многому иному.

На мой взгляд, это все равно, как если бы кто сперва объявил, что всеми

своими действиями Сократ обязан Уму, а потом, принявшись объяснять причины

каждого из них в отдельности, сказал: "Сократ сейчас сидит здесь потому,

что его тело состоит из костей и сухожилий и кости твердые и отделены одна

от другой сочленениями, а сухожилия могут натягиваться и расслабляться и

окружают кости ї вместе с мясом и кожею, которая все охватывает. И так как

кости свободно ходят в своих суставах, сухожилия, растягиваясь и

напрягаясь, позволяют Сократу сгибать ноги и руки. Вот по этой-то причине

он и сидит теперь здесь, согнувшись". И для беседы нашей можно найти

сходные причины ї голос, воздух, слух и тысячи иных того же рода,

пренебрегши истинными причинами ї тем, что, раз уж афиняне почли за лучшее

меня осудить, я в свою очередь счел за лучшее сидеть здесь, счел более

справедливым остаться на месте и понести то наказание, какое они назначат.

Да, клянусь собакой, эти жилы и эти кости уже давно, я думаю, были бы

где-нибудь в Мегарах или в Беотии, увлеченные ложным мнением о лучшем, если

бы я не признал более справедливым и более прекрасным не бежать и не

скрываться, но принять любое наказание, какое бы ни назначило мне

государство.

Нет, называть подобные вещи причинами ї полная бессмыслица. Если бы кто

говорил, что без всего этого ї без костей, сухожилий и всего прочего, чем я

владею, ї я бы не мог делать то, что считаю нужным, он говорил бы верно. Но

утверждать, будто они причина всему, что я делаю, и в то же время что в

данном случае я повинуюсь Уму, а не сам избираю наилучший образ действий,

было бы крайне необдуманно. Это значит не различать между истинной причиной

и тем, без чего причина не могла бы быть причиною. Это последнее толпа, как

бы ощупью шаря в потемках, называет причиной ї чуждым, как мне кажется,

именем. И вот последствия: один изображает Землю недвижно покоящейся под

небом и окруженною неким вихрем, для другого она что-то вроде мелкого

корыта, поддерживаемого основанием из воздуха, но силы, которая наилучшим

образом устроила все так, как оно есть сейчас, ї этой силы они не ищут и

даже не предполагают за нею великой божественной мощи. Они надеются в один

прекрасный день изобрести Атланта, еще более мощного и бессмертного,

способного еще тверже удерживать все на себе, и нисколько не предполагают,

что в действительности все связуется и удерживается благим и должным. А я с

величайшей охотою пошел бы в учение к кому угодно, лишь бы узнать и понять

такую причину. Но она не далась мне в руки, я и сам не сумел ее отыскать, и

от других ничему не смог научиться, и тогда в поисках причины я снова

пустился в плавание. Хочешь, я расскажу тебе, Кебет, о моих стараниях?

ї Очень хочу! ї отвечал Кебет.

ї После того, ї продолжал Сократ, ї как я отказался от исследования бытия,

я решил быть осторожнее, чтобы меня не постигла участь тех, кто наблюдает и

исследует солнечное затмение. Иные из них губят себе глаза, если смотрят

прямо на Солнце, а не на его образ в воде или еще в чем-нибудь подобном, ї

вот и я думал со страхом, как бы мне совершенно не ослепнуть душою,

рассматривая вещи глазами и пытаясь коснуться их при помощи того или иного

из чувств. Я решил, что надо прибегнуть к отвлеченным понятиям и в них

рассматривать истину бытия, хотя уподобление, которым я при этом пользуюсь,

в чем-то, пожалуй, и ущербно. Правда, я не очень согласен, что тот, кто

рассматривает бытие в понятиях, лучше видит его в уподоблении, чем если

рассматривать его в осуществлении. Как бы там ни было, именно этим путем

двинулся я вперед, каждый раз полагая в основу понятие, которое считал

самым надежным; и то, что, как мне кажется, согласуется с этим понятием, я

принимаю за истинное ї идет ли речь о причине или о чем бы то ни было ином,

ї а что не согласно с ним, то считаю неистинным. Но я хочу яснее высказать

тебе свою мысль. Мне кажется, ты меня еще не понимаешь.

ї Да, клянусь Зевсом, ї сказал Кебет. ї Не совсем.

ї Но ведь я не говорю ничего нового, а лишь повторяю то, что говорил всегда

ї и ранее, и только что в нашей беседе. Я хочу показать тебе тот вид

причины, который я исследовал, и вот я снова возвращаюсь к уже сто раз

слышанному и с него начинаю, полагая в основу, что существует прекрасное

само по себе, и благое, я великое, и все прочее. Если ты согласишься со

мною и признаешь, что так оно и есть, я надеюсь, это позволит мне открыть и

показать тебе причину бессмертия души.

ї Считай, что я согласен, и иди прямо к цели, ї отвечал Кебет.

ї Посмотри же, примешь ли ты вместе со мною и то, что за этим следует. Если

существует что-либо прекрасное помимо прекрасного самого по себе, оно, мне

кажется, не может быть прекрасным иначе, как через причастность прекрасному

самому по себе. Так же я рассуждаю и во всех остальных случаях. Признаешь

ты эту причину?

ї Признаю.

ї Тогда я уже не понимаю и не могу постигнуть иных причин, таких мудреных,

и, если мне говорят, что такая-то вещь прекрасна либо ярким своим цветом,

либо очертаниями, либо еще чем-нибудь в таком же роде, я отметаю все эти

объяснения, они только сбивают меня с толку. Просто, без затей, может быть

даже слишком бесхитростно, я держусь единственного объяснения: ничто иное

не делает вещь прекрасною, кроме присутствия прекрасного самого по себе или

общности с ним, как бы она ни возникла. Я не стану далее это развивать, и

настаиваю лишь на том, что все прекрасные вещи становятся прекрасными через

прекрасное [само по себе]. Надежнее ответа нельзя, по-моему, дать ни себе,

ни кому другому. Опираясь на него, я ужа не оступлюсь. Да, я надежно

укрылся от опасностей, сказавши себе и другим, что прекрасное становится

прекрасным благодаря прекрасному. И тебе тоже так кажется?

ї Да.

ї И стало быть, большие вещи суть большие и бо'льшие суть бо'льшие

благодаря большому [самому по себе], а меньшие ї благодаря малому?

ї Да.

ї И значит, если бы тебе сказали, что один человек головою больше другого,

а другой головою меньше, ты не принял бы этого утверждения, но решительно

бы его отклонил, заявивши так: "Я могу сказать лишь одно ї что всякая вещь,

которая больше другой вещи, такова лишь благодаря большому, то есть она

становится больше благодаря большому, а меньшее становится меньшим лишь

благодаря малому, то есть малое делает его меньшим". А если бы ты признал,

что один человек головою больше, а другой меньше, тебе пришлось бы, я

думаю, опасаться, как бы не встретить возражения: прежде всего в том, что

большее у тебя есть большее, а меньшее ї меньшее по одной и той же причине,

а затем и в том, что большее делает большим малое, ї ведь голова-то мала! А

быть большим благодаря малому ї это уж диковина! Ну что, не побоялся бы ты

таких возражений?

ї Побоялся бы, ї отвечал Кебет со смехом.

ї Стало быть, ї продолжал Сократ, ї ты побоялся бы утверждать, что десять

больше восьми на два и по этой причине превосходит восемь, но сказал бы,

что десять превосходит восемь количеством и через количество? И что вещь в

два локтя больше вещи в один локоть длиною, но не на половину собственного

размера? Ведь и здесь приходится опасаться того же самого.

ї Совершенно верно.

ї Пойдем дальше. Разве не остерегся бы ты говорить, что, когда прибавляют

один к одному, причина появления двух есть прибавление, а когда разделяют

одно ї то разделение? Разве ты не закричал бы во весь голос, что знаешь

лишь единственный путь, каким возникает любая вещь, ї это ее причастность

особой сущности, которой она должна быть причастна, и что в данном случае

ты можешь назвать лишь единственную причину возникновения двух ї это

причастность двойке. ВсР, чему предстоит сделаться двумя, должно быть

причастно двойке, а чему предстоит сделаться одним ї единице. А всяких

разделений, прибавлений и прочих подобных тонкостей тебе даже и касаться не

надо. На эти вопросы пусть отвечают те, кто помудрее тебя, ты же, боясь,

как говорится, собственной тени и собственного невежества, не расставайся с

надежным и верным основанием, которое мы нашли, и отвечай соответственно.

Если же кто ухватится за само основание, ты не обращай на это внимания и не

торопись с ответом, пока не исследуешь вытекающие из него следствия и не

определишь, в лад или не в лад друг другу они звучат. А когда потребуется

оправдать само основание, ты сделаешь это точно таким же образом ї положишь

в основу другое, лучшее в сравнении с первым, как тебе покажется, и так до

тех пор, пока не достигнешь удовлетворительного результата. Но ты не

станешь все валить в одну кучу, рассуждая разом и об исходном понятии, и о

его следствиях, как делают завзятые спорщики: ведь ты хочешь найти

подлинное бытие, а среди них, пожалуй, ни у кого нет об этом ни речи, ни

заботы. Своею премудростью они способны все перепутать и замутить, но при

этом остаются вполне собою довольны. Ты, однако ж, философ и потому, я

надеюсь, поступишь так, как я сказал.

ї Ты совершенно прав, ї в один голос откликнулись Симмий и Кебет.

Эхекрат. Клянусь Зевсом, Федон, иначе и быть не могло! Мне кажется, Сократ

говорил изумительно ясно, так что впору понять и слабому уму.

Федон. Верно, Эхекрат, все, кто был тогда подле него, так и решили.

Эхекрат. Вот и мы тоже, хоть нас там и не было, и мы лишь сейчас это

слышим. А о чем шла беседа после этого?

Федон. Помнится, когда Симмий и Кебет с ним согласились и признали, что

каждая из идей существует и что вещи в силу причастности к ним получают их

имена, после этого Сократ спросил:

ї Если так, то, говоря, что Симмий больше Сократа и меньше Федона, ты

утверждаешь, что в Симмий есть и большое и малое само по себе разом. Верно?

ї Верно.

ї Но ты, конечно, согласен со мною, что выражение "Симмий выше Сократа"

полностью истине не соответствует? Ведь Симмий выше не потому, что он

Симмий, не по природе своей, но через то большое, которое в нРм есть. И

выше Сократа он не потому, что Сократ ї это Сократ, а потому, что Сократ

причастен малому ї сравнительно с большим, которому причастен Симмий.

ї Правильно.

ї И ниже Федона он не потому, что Федон ї это Федон, а потому, что

причастен малому сравнительно с большим, которому причастен Федон?

ї Да, это так.

ї Выходит, что Симмия можно называть разом и маленьким, и большим по

сравнению с двумя другими: рядом с великостью одного он ставит свою

малость, а над малостью второго воздвигает собственную великость.

Тут Сократ улыбнулся и заметил:

ї Видно, я сейчас заговорю как по писаному. Но как бы там ни было, а говорю

я, сдается мне, дело.

Кебет подтвердил.

ї Цель же моя в том, ї продолжал Сократ, ї чтобы ты разделил мой взгляд.

Мне кажется, не только большое никогда не согласится быть одновременно и

большим и малым, но и большое в нас никогда на допустит и не примет малого,

не пожелает оказаться меньше другого. Но в таком случае одно из двух: либо

большое отступает и бежит, когда приблизится его противник ї малое, либо

гибнет, когда противник подойдет вплотную. Ведь, оставаясь на месте и

принявши малое, оно сделается иным, чем было раньше, а именно этого оно и

не хочет. Вот, например, я принял и допустил малое, но остаюсь самим собою

ї я прежний Сократ, маленький, тогда как то, большое, не смеет быть малым,

будучи большим. Так же точно и малое в нас никогда не согласится стать или

же быть большим, и вообще ни одна из противоположностей, оставаясь тем, что

она есть, не хочет ни превращаться в другую противоположность, ни быть ею,

но либо удаляется, либо при этом изменении гибнет.

ї Да, ї сказал Кебет, ї мне кажется, что именно так оно и есть.

Услыхав это, кто-то из присутствовавших ї я уже не помню точно кто ї

сказал:

ї Ради богов, да ведь мы раньше сошлись и согласились как раз на обратном

тому, что говорим сейчас! Разве мы не согласились, что из меньшего

возникает большее, а из большего меньшее и что вообще таково происхождение

противоположностей ї из противоположного? А теперь, сколько я понимаю, мы

утверждаем, что так никогда не бывает!

Сократ обернулся, выслушал и ответил так:

ї Ты смело напомнил! Но ты не понял разницы между тем, что говорится теперь

и говорилось тогда. Тогда мы говорили, что из противоположной вещи

рождается противоположная вещь, а теперь ї что сама противоположность

никогда не перерождается в собственную противоположность ни в нас, ни в

природе. Тогда, друг, мы говорили о вещах, несущих в себе противоположное,

называя их именами этих противоположностей, а теперь о самих

противоположностях, присутствие которых дает имена вещам: это они,

утверждаем мы теперь, никогда не соглашаются возникнуть одна из другой.

Тут он взглянул на Кебета и прибавил:

ї Может быть, и тебя, Кебет, смутило что-нибудь из того, что высказал он?

ї Нет, ї отвечал Кебет, ї нисколько. Но я не стану отрицать, что многое

смущает и меня.

ї Значит, мы согласимся без всяких оговорок, что противоположность никогда

не будет противоположна самой себе?

ї Да, без малейших оговорок.

ї Теперь взгляни, согласишься ли ты со мною еще вот в каком вопросе. Ты

ведь называешь что-либо холодным или горячим?

ї Называю.

ї И это то же самое, что сказать "снег" и "огонь"?

ї Нет, конечно, клянусь Зевсом!

ї Значит, горячее ї это иное, чем огонь, и холодное ї иное, чем снег?

ї Да.

ї Но ты, видимо, понимаешь, что никогда снег (как мы сейчас только

говорили), приняв горячее, уже не будет тем, чем был прежде, ї снегом, и

вместе с тем горячим: когда горячее приблизится, он либо отступит перед

ним, либо погибнет.

ї Совершенно верно.

ї Равным образом ты, видимо, понимаешь, что огонь, когда приближается

холодное, либо сходит с его пути, либо же гибнет: он и не хочет и не в

силах, принявши холод, быть тем, чем был прежде, ї огнем, и, вместе,

холодным.

ї Да, это так.

ї Значит, в иных из подобных случаев бывает, что одно и то же название

сохраняется на вечные времена не только за самой идеей, но и за чем-то

иным, что не есть идея, но обладает ее формою во все время своего

существования. Сейчас, я надеюсь, ты яснее поймешь, о чем я говорю.

Нечетное всегда должно носить то имя, каким я его теперь обозначаю, или не

всегда?

ї Разумеется, всегда.

ї Но одно ли оно из всего существующего ї вот что я хочу спросить, ї или же

есть еще что-нибудь: хоть оно и не то же самое, что нечетное, все-таки

кроме своего особого имени должно всегда называться нечетным, ибо по

природе своей неотделимо от нечетного? То, о чем я говорю, видно на многих

примерах, и в частности на примере тройки. Поразмысли-ка над числом "три".

Не кажется ли тебе, что его всегда надо обозначать и своим названием, и

названием нечетного, хотя нечетное и не совпадает с тройкой? Но такова уж

природа и тройки, и пятерки, и вообще половины всех чисел, что каждое из

них всегда нечетно и все же ни одно полностью с нечетным не совпадает.

Соответственно два, четыре и весь другой ряд чисел всегда четны, хотя

полностью с четным ни одно из них не совпадает. Согласен ты со мною или

нет?

ї Как не согласиться! ї отвечал Кебет.

ї Тогда следи внимательнее за тем, что я хочу выяснить. Итак, по-видимому,

не только все эти противоположности не принимают друг друга, но и все то,

что не противоположно друг другу, однако же постоянно несет в себе

противоположности, как видно, не принимает той идеи, которая противоположна

идее, заключенной в нем самом, но, когда она приближается, либо гибнет,

либо отступает перед нею. Разве мы не признаем, что число "три" скорее

погибнет и претерпит все, что угодно, но только не станет, будучи тремя,

чРтным?

ї Несомненно, признаем, ї сказал Кебет.

ї Но между тем два не противоположно трем?

ї Нет, конечно.

ї Стало быть, не только противоположные идеи не выстаивают перед натиском

друг друга, но существует и нечто другое, не выносящее сближения с

противоположным?

ї Совершенно верно.

ї Давай определим, что это такое, если сможем?

ї Очень хорошо.

ї Не то ли это, Кебет, что, овладев вещью, заставляет ее принять не просто

свою собственную идею, но [идею] того, что всегда противоположно тому, [чем

оно овладевает]?

ї Как это?

ї Так, как мы только что говорили. Ты же помнишь, что всякая вещь, которою

овладевает идея троичности, есть непременно и три, и нечетное.

ї Отлично помню.

ї К такой вещи, утверждаем мы, никогда не приблизится идея, противоположная

той форме, которая эту вещь создает.

ї Верно.

ї А создавала ее форма нечетности?

ї Да.

ї И противоположна ей идея четности?

ї Да.

ї Стало быть, к трем идея четности никогда не приблизится.

ї Да, никогда.

ї У трех, скажем мы, нет доли в четности.

ї Нет.

ї Стало быть, три лишено четности.

ї Да.

ї Я говорил, что мы должны определить, что, не будучи противоположным

чему-то иному, все же не принимает этого как противоположного. Вот,

например, тройка: она не противоположна четному и тем не менее не принимает

его, ибо привносит нечто всегда ему противоположное. Равным образом двойка

привносит нечто противоположное нечетности, огонь ї холодному и так далее.

Теперь гляди, не согласишься ли ты со следующим определением: не только

противоположное не принимает противоположного, но и то, что привносит нечто

противоположное в другое, приближаясь к нему, никогда не примет ничего

сугубо противоположного тому, что оно привносит. Вспомни-ка еще разок (в

этом нет вреда ї слушать несколько раз об одном и том же): пять не примет

идеи четности, а десять, удвоенное пять, ї идеи нечетности. Разумеется, это

ї десятка, ї хоть сама и не имеет своей противоположности, вместе с тем

идеи нечетности не примет. Так же ни полтора, ни любая иная дробь того же

рода не примет идеи целого, ни треть, как и все прочие подобные ей дроби.

Надеюсь, ты поспеваешь за мною и разделяешь мой взгляд.

ї Да, ї разделяю, и с величайшей охотой! ї сказал Кебет.

ї Тогда вернемся к началу. Только теперь, пожалуйста, отвечай мне не так,

как я спрашиваю, но подражая мне. Дело в том, что помимо прежнего надежного

ответа я усмотрел по ходу нашего рассуждения еще и другую надежность. Если

бы ты спросил меня, что должно появиться в теле, чтобы оно стало теплым, я

бы уже не дал того надежного, но невежественного ответа, не сказал бы, что

теплота, но, наученный нашим рассуждением, ответил бы потоньше ї что огонь.

И если ты спросишь, от чего тело становится недужным, не скажу, что от

недуга, но ї от горячки. Подобным же образом, если ты спросишь меня, что

должно появиться в числе, чтобы оно сделалось нечетным, я отвечу, что не

нечетность, но единица. Ну и так далее. Теперь ты достаточно ясно

понимаешь, что я имею в виду?

ї Вполне достаточно.

ї Тогда отвечай: что должно появиться в теле, чтобы оно было живым?

ї Душа, ї сказал Кебет.

ї И так бывает всегда.

ї А как может быть иначе? ї спросил тот.

ї Значит, чем бы душа ни овладела, она всегда привносит в это жизнь?

ї Да, верно.

ї А есть ли что-нибудь противоположное жизни или нет?

ї Есть.

ї Что же это?

ї Смерть.

ї Но ї в этом мы уже согласились ї душа никогда не примет противоположного

тому, что всегда привносит сама?

ї Без всякого сомнения! ї отвечал Кебет.

ї Что же выходит? Как мы сейчас назвали то, что не принимает идеи четного?

ї Нечетным.

ї А не принимающее справедливости и то, что никогда не примет искусности?

ї Одно ї неискусным, другое ї несправедливым.

ї Прекрасно. А то, что не примет смерти, как мы назовем?

ї Бессмертным.

ї Но ведь душа не принимает смерти?

ї Нет.

ї Значит, душа бессмертна?

ї Бессмертна, ї сказал Кебет.

ї Прекрасно. Будем считать, что это доказано? Или как по-твоему?

ї Доказано, Сократ, и к тому же вполне достаточно.

ї Пойдем дальше, Кебет. Если бы нечетное должно было быть неуничтожимым,

то, вероятно, было бы неуничтожимо и три.

ї Разумеется.

ї Ну, а если бы и холодному непременно следовало быть неуничтожимым, то,

когда к снегу приблизили бы тепло, он отступил бы целый и нерастаявший, не

так ли? Ведь погибнуть он бы не мог, но не мог бы и принять теплоту,

оставаясь самим собой.

ї Правильно, ї сказал Кебет.

ї Точно так же, я думаю, если бы неуничтожимым было горячее, то, когда к

огню приблизилось бы что-нибудь холодное, он бы не гаснул, не погибал, но

отступал бы невредимым.

ї Непременно.

ї Но не должны ли мы таким же образом рассуждать и о бессмертном? Если

бессмертное неуничтожимо, душа не может погибнуть, когда к ней приблизится

смерть: ведь из всего сказанного следует, что она не примет смерти и не

будет мертвой! Точно так же, как не будет четным ни три, ни [само]

нечетное, как не будет холодным ни огонь, ни теплота в огне! "Что, ї однако

же, препятствует нечетному, ї скажет кто-нибудь, ї не становясь четным,

когда четное приблизится, ї так мы договорились ї погибнуть и уступить свое

место четному?" И мы не были бы вправе решительно настаивать, что нечетное

не погибнет, ї ведь нечетное не обладает неуничтожимостью. Зато если бы

было признано, что оно неуничтожимо, мы без труда отстаивали бы свой

взгляд, что под натиском четного нечетное и три спасаются бегством. То же

самое мы могли бы решительно утверждать об огне и горячем, а равно и обо

всем остальном. Верно?

ї Совершенно верно.

ї Теперь о бессмертном. Если признано, что оно неуничтожимо, то душа не

только бессмертна, но и неуничтожима. Если же нет, потребуется какое-то

новое рассуждение.

ї Нет, нет, ї сказал Кебет, ї ради этого нам нового рассуждения не нужно.

Едва ли что избегнет гибели, если даже бессмертное, будучи вечным, ее

примет.

ї Я полагаю, ї продолжал Сократ, ї что ни бог, ни сама идея жизни, ни все

иное бессмертное никогда не гибнет, ї это, видимо, признано у всех.

ї Да, у всех людей, клянусь Зевсом, и еще больше, мне думается, у богов.

ї Итак, поскольку бессмертное неуничтожимо, душа, если она бессмертна,

должна быть в то же время и неуничтожимой.

ї Бесспорно, должна.

ї И когда к человеку подступает смерть, то смертная его часть, по-видимому,

умирает, а бессмертная отходит целой и невредимой, сторонясь смерти.

ї По-видимому, так.

ї Значит, не остается ни малейших сомнений, Кебет, что душа бессмертна и

неуничтожима. И поистине, наши души будут существовать в Аиде.

ї Что до меня, Сократ, то мне возразить нечего, я полон доверия к нашему

доказательству. Но если Симмий или кто другой хотят что-нибудь сказать,

лучше им не таить свои мысли про себя: ведь другого случая высказаться и

услышать твои разъяснения по этому поводу, пожалуй, не представится, так

что лучше не откладывать.

ї Я тоже, ї заметил Симмий, ї не нахожу, в чем из сказанного я мог бы

усомниться. Но величие самого предмета и недоверие к человеческим силам все

же заставляют меня в глубине души сомневаться в то, что сегодня говорилось.

ї И не только в этом, Симмий, ї отвечал Сократ, ї твои слова надо бы

отнести и к самым первым основаниям. Хоть вы и считаете их достоверными,

всР же надо их рассмотреть более отчетливо. И если вы разберете их

достаточно глубоко, то, думаю я, достигнете в доказательстве результатов,

какие только доступны человеку. В тот миг, когда это станет для вас ясным,

вы прекратите искать.

ї Верно, ї промолвил Симмий.

                    [Этические выводы из учения о душе]

 

ї А теперь, друзья, ї продолжал Сократ, ї правильно было бы поразмыслить

еще вот над чем. Если душа бессмертна, она требует заботы не только на

нынешнее время, которое мы называем своей жизнью, но на все времена, и,

если кто не заботится о своей душе, впредь мы будем считать это грозной

опасностью. Если бы смерть была концом всему, она была бы счастливой

находкой для дурных людей: скончавшись, они разом избавлялись бы и от тела,

и ї вместе с душой ї от собственной порочности. Но на самом-то деле, раз

выяснилось, что душа бессмертна, для нее нет, видно, иного прибежища и

спасения от бедствий, кроме единственного: стать как можно лучше и как

можно разумнее. Ведь душа не уносит с собою в Аид ничего, кроме воспитания

и образа жизни, и они-то, говорят, доставляют умершему либо неоценимую

пользу, либо чинят непоправимый вред с самого начала его пути в загробный

мир.

Рассказывают же об этом так. Когда человек умрет, его гений, который

достался ему на долю еще при жизни, уводит умершего в особое место, где

все, пройдя суд, должны собраться, чтобы отправиться в Аид с тем вожатым,

какому поручено доставить их отсюда туда. Обретя там участь, какую и

должно, и пробывши срок, какой должны пробыть, они возвращаются сюда под

водительством другого вожатого, и так повторяется вновь и вновь через

долгие промежутки времени. Но путь их, конечно, не таков, каким его

изображает Телеф у Эсхила. Он говорит, что дорога в Аид проста, но мне она

представляется и не простою и не единственной: ведь тогда не было бы нужды

в вожатых, потому что никто не мог бы сбиться, будь она единственной, эта

дорога. Нет, похоже, что на ней много распутий и перекрестков: я сужу по

священным обрядам и обычаям, которые соблюдаются здесь у нас.

Если душа умеренна и разумна, она послушно следует за вожатым, и то, что

окружает ее, ей знакомо. А душа, которая страстно привязана к телу, как я

уже говорил раньше, долго витает около него ї около видимого места, долго

упорствует и много страдает, пока наконец приставленный к ней гений силою

не уведет ее прочь. Но остальные души, когда она к ним присоединится, все

отворачиваются и бегут от нее, не желают быть ей ни спутниками, ни

вожатыми, если окажется, что она нечиста,замарана неправедным убийством или

иным каким-либо из деяний, которые совершают подобные ей души. И блуждает

она одна во всяческой нужде и стеснении, пока не исполнятся времена, по

прошествии коих она силою необходимости водворяется обиталище, коего

заслуживает. А души, которые про вели свою жизнь в чистоте и воздержности,

находят спутников, и вожатых среди богов, и каждая поселяется в подобающем

ей месте. А на Земле, как меня убедили, есть много удивительных мест, и она

совсем иная, чем думают те, кто привык рассуждать о ее размерах и

свойствах.

                 [Космологические выводы из учения о душе]

 

ї Тут Симмий прервал его:

ї Как это, Сократ? Я ведь и сам много слышал о Земле, но не знаю, в чем ты

убедился, и охотно послушал бы тебя.

ї Видишь ли, Симмий, просто пересказать, что и как, ї для этого, на мой

взгляд, умения Главка не надо, но доказать, что так именно оно и есть,

никакому Главку, пожалуй, не под силу. Мне-то, во всяком случае, не

справиться, а самое главное, Симмий, будь я даже на это способен, мне

теперь, верно, не хватило бы и жизни на такой длинный разговор. Каков,

однако ж, по моему убеждению, вид Земли и каковы ее области, я могу

описать: тут никаких препятствий нет.

ї Прекрасно! ї воскликнул Симмий. ї С нас и этого хватит!

ї Вот в чем я убедился. Во-первых, если Земля кругла и находится посреди

неба, она не нуждается ни в воздухе, ни в иной какой-либо подобной силе,

которая удерживала бы ее от падения, ї для этого достаточно однородности

неба повсюду и собственного равновесия Земли, ибо однородное, находящееся в

равновесии тело, помещенное посреди однородного вместилища, не может

склониться ни в ту, ни в иную сторону, но останется однородным и

неподвижным. Это первое, в чем я убедился.

ї И правильно, ї сказал Симмий.

ї Далее, я уверился, что Земля очень велика и что мы, обитающие от Фасиса

до Геракловых Столпов занимаем лишь малую ее частицу; мы теснимся вокруг

нашего моря, словно муравьи или лягушки вокруг болота, и многие другие

народы живут во многих иных местах, сходных с нашими. Да, ибо повсюду по

Земле есть множество впадин, различных по виду и по величине, куда стеклись

вода, туман и воздух. Но сама Земля покоится чистая в чистом небе со

звездами ї большинство рассуждающих об этом обычно называют это небо

эфиром. Осадки с него стекают постоянно во впадины Земли в виде тумана,

воды и воздуха.

А мы, обитающие в еР впадинах, об этом и не догадываемся, но думаем, будто

живем на самой поверхности Земли, все равно как если бы кто, обитая на дне

моря, воображал, будто живет на поверхности, и, видя сквозь воду Солнце и

звезды, море считал бы небом. Из-за медлительности своей и слабости он

никогда бы не достиг поверхности, никогда бы не вынырнул и не поднял голову

над водой, чтобы увидеть, насколько чище и прекраснее здесь, у нас, чем в

его краях, и даже не услыхал бы об этом ни от кого другого, кто это видел.

В таком же точно положении находимся и мы: мы живем в одной из земных

впадин, а думаем, будто находимся на поверхности, и воздух зовем небом в

уверенности, что в этом небе движутся звезды. А все оттого, что, по

слабости своей и медлительности, мы не можем достигнуть крайнего рубежа

воздуха. Но если бы кто-нибудь все-таки добрался до края или же сделался

крылатым и взлетел ввысь, то, словно рыбы здесь, у нас, которые высовывают

головы из моря и видят этот наш мир, так же и он, поднявши голову, увидел

бы тамошний мир. И если бы по природе своей он был способен вынести это

зрелище, он узнал бы, что впервые видит истинное небо, истинный свет и

истинную Землю. А наша Земля, и еР камни, и все наши местности размыты и

изъедены, точно морские утесы, разъеденные солью. Ничто достойное внимания

в море не родится, ничто, можно сказать, не достигает совершенства, а где и

есть земля ї там лишь растрескавшиеся скалы, песок, нескончаемый ил и грязь

ї одним словом, там нет решительно ничего, что можно было бы сравнить с

красотами наших мест. И еще куда больше отличается, видимо, тот мир от

нашего! Если только уместно сейчас пересказывать миф, стоило бы послушать,

Симмий, каково то, что находится на Земле, под самыми небесами.

ї Ну, конечно, Сократ, ї отвечал Симмий, ї мы были бы рады услышать этот

миф.

ї Итак, друг, рассказывают прежде всего, что та Земля, если взглянуть на

нее сверху, похожа на мяч, сшитый из двенадцати кусков кожи и пестро

расписанный разными цветами. Краски, которыми пользуются наши живописцы,

могут служить образчиками этих цветов, но там вся Земля играет такими

красками, и даже куда более яркими и чистыми. В одном месте она пурпурная и

дивно прекрасная, в другом золотистая, в третьем белая ї белее снега и

алебастра; и остальные цвета, из которых она складывается, такие же, только

там их больше числом и они прекраснее всего, что мы видим здесь. И даже

самые ее впадины, хоть и наполненные водою и воздухом, окрашены по-своему и

ярко блещут пестротою красок, так что лик еР представляется единым,

целостным и вместе нескончаемо разнообразным.

Вот какова она, и, подобные ей самой, вырастают на ней деревья и цветы,

созревают плоды, и горы сложены по ее подобию, и камни ї они гладкие,

прозрачные и красивого цвета. Их обломки ї это те самые камешки, которые

так ценим мы здесь: наши сердолики, и яшмы, и смарагды, и все прочие

подобного рода. А там любой камень такой или еще лучше. Причиною этому то,

что тамошние камни чисты, неизъедены и неиспорчены ї в отличие от наших,

которые разъедает гниль и соль из осадков, стекающих в наши впадины: они

приносят уродства и болезни камням и почве, животным и растениям.

Всеми этими красотами изукрашена та Земля, а еще ї золотом, и серебром, и

прочими дорогими металлами. Они лежат на виду, разбросанные повсюду в

изобилии, и счастливы те, кому открыто это зрелище.

Среди многих живых существ, которые ее населяют, есть и люди: одни живут в

глубине суши, другие ї по краю воздуха, как мы селимся по берегу моря;

третьи ї на островах, омываемых воздухом, невдалеке от материка. Короче

говоря, что для нас и для нужд нашей жизни вода, море, то для них воздух, а

что для нас воздух, для них ї эфир. Зной и прохлада так у них сочетаются,

что эти люди никогда не болеют и живут дольше нашего. И зрением, и слухом,

и разумом, и всем остальным они отличаются от нас настолько же, несколько

воздух отличен чистотою от воды или эфир ї от воздуха. Есть у них и храмы,

и священные рощи богов, и боги действительно обитают в этих святилищах и

через знамения, вещания, видения общаются с людьми. И люди видят Солнце, и

Луну, и звезды такими, каковы они на самом деле. И спутник всего этого ї

полное блаженство.

Такова природа той Земли в целом и того, что ее окружает. Но во впадинах по

всей Земле есть много мест, то еще более глубоких и открытых, чем впадина,

в которой живем мы, то хоть и глубоких, но со входом более тесным, чем зев

нашей впадины. А есть и менее глубокие, но более пространные. Все они

связаны друг с другом подземными ходами разной ширины, идущими в разных

направлениях, так что обильные воды переливаются из одних впадин в другие,

словно из чаши в чашу, и под землею текут неиссякающие, невероятной ширины

реки ї горячие и холодные. И огонь под землею в изобилии, и струятся

громадные огненные реки и реки мокрой грязи, где более густой, где более

жидкой, вроде грязевых потоков в Сицилии, какие бывают перед извержением

лавы, или вроде самой лавы. Эти реки заполняют каждое из углублений, и

каждая из них в свою очередь всякий раз принимает все новые потоки воды или

огня, которые движутся то вверх, то вниз, словно какое-то колебание

происходит в недрах. Природа этого колебания вот примерно какая. Один из

зевов Земли ї самый большой из всех; там начало пропасти, пронизывающей

Землю насквозь, и об этом упоминает Гомер, говоря

Пропасть далекая, где под землей глубочайшая бездна.

И сам Гомер в другом месте, и многие другие поэты называют ее Тартаром. В

эту пропасть стекают все реки, и в ней снова берут начало, и каждая

приобретает свойства земли, по которой течет. Причина, по какой все они

вытекают из Тартара и туда же впадают, в том, что у всей этой влаги нет ни

дна, ни основания и она колеблется ї вздымается и опускается, а вместе с

нею и окутывающие ее воздух и ветер: они следуют за влагой, куда бы она ни

двинулась, ї в дальний ли конец той Земли или в ближний. И как при дыхании

воздух все время течет то в одном, то в другом направлении, так и там ветер

колеблется вместе с влагой и то врывается в какое-нибудь место, то

вырывается из него, вызывая чудовищной силы вихри.

Когда вода отступает в ту область, которую мы зовем нижнею, она течет

сквозь землю по руслам тамошних рек и наполняет их, словно оросительные

канавы; а когда уходит оттуда и устремляется сюда, то снова наполняет

здешние реки, и они бегут подземными протоками, каждая к тому месту, куда

проложила себе путь, и образуют моря и озера, дают начала рекам и ключам. А

потом они снова исчезают в глубине той Земли и возвращаются в Тартар: иная

ї более долгой дорогою, через многие и отдаленные края, иная ї более

короткой. И всегда устье лежит ниже истока: иногда гораздо ниже высоты, на

какую вода поднималась при разливе, иногда ненамного. Иной раз исток и

устье на противоположных сторонах, а иной раз ї по одну сторону от середины

той Земли. А есть и такие потоки, что описывают полный круг, обвившись

вокруг той Земли кольцом или даже несколькими кольцами, точно змеи; они

спускаются в самую большую глубину, какая только возможна, но впадают все в

тот же Тартар. Спуститься же в любом из направлений можно только до

середины Земли, но не дальше: ведь откуда бы ни текла река, с обеих сторон

от середины местность для нее пойдет круто вверх.

Этих рек многое множество, они велики и разнообразны, но особо

примечательны среди них четыре. Самая большая из всех и самая далекая от

середины течет по кругу; она зовется Океаном. Навстречу ей, но по другую

сторону от центра течет Ахеронт. Он течет по многим пустынным местностям,

главным образом под землей, и заканчивается озером Ахерусиадой. Туда

приходят души большинства умерших и, пробыв назначенный судьбою срок ї

какая больший, какая меньший, ї отсылаются назад, чтобы снова перейти в

породу живых существ.

Третья река берет начало между двумя первыми и вскоре достигает обширного

места, пылающего жарким огнем, и образует озеро, где бурлит вода с илом,

размерами больше нашего моря. Дальше она бежит по кругу, мутная и илистая,

опоясывая ту Землю, и подходит вплотную к краю озера Ахерусиады, но не

смешивается с его водами. Описав под землею еще много кругов, она впадает в

нижнюю часть Тартара. Имя этой реки ї Пирифлегетонт, и она изрыгает наружу

брызги своей лавы повсюду, где коснется земной поверхности.

В противоположном от неР направлении берет начало четвертая река, которая

сперва течет по местам, как говорят, диким и страшным, иссиня-черного

цвета; их называют Стигийскою страной, и озеро, которое образует река,

зовРтся Стикс. Впадая в него, воды реки приобретают грозную силу и катятся

под землею дальше, описывая круг в направлении, обратном Пирифлегетонту, и

подступают к озеру Ахерусиаде с противоположного края. Они тоже нигде не

смешиваются с чужими водами и тоже, опоясав землю кольцом, вливаются в

Тартар ї напротив Пирифлегетонта. Имя этой реки, по словам поэтов, Кокит.

Вот как всР это устроено.

Когда умершие являются в то место, куда уводит каждого его гений, первым

делом надо всеми чинится суд ї и над теми, кто прожил жизнь прекрасно и

благочестиво, и над теми, кто жил иначе. О ком решат, что они держались

середины, те отправляются к Ахеронту ї всходят на ладьи, которые их ждут, и

на них приплывают на озеро. Там они обитают и, очищаясь от провинностей,

какие кто совершал при жизни, несут наказания и получают освобождение от

вины, а за добрые дела получают воздаяния ї каждый по заслугам.

Тех, кого по тяжести преступлений сочтут неисправимыми (это либо

святотатцы, часто и помногу грабившие в храмах, либо убийцы, многих

погубившие вопреки справедливости и закону, либо иные схожие с ними

злодеи), ї тех подобающая им судьба низвергает в Тартар, откуда им уже

никогда не выйти.

А если о ком решат, что они совершили преступления тяжкие, но все же

искупимые ї например, в гневе подняли руку на отца или на мать, а потом

раскаивались всю жизнь, либо стали убийцами при сходных обстоятельствах, ї

те, хотя и должны быть ввергнуты в Тартар, однако по прошествии года волны

выносят человекоубийц в Кокит, а отцеубийц и матереубийц ї в Пирифлегетонт.

И когда они оказываются близ берегов озера Ахерусиады, они кричат и зовут,

одни ї тех кого убили, другие ї тех, кому нанесли обиду, и молят,

заклинают, чтобы они позволили им выйти к озеру и приняли их. И если те

склонятся на их мольбы, они выходят, и бедствиям их настает конец, а если

нет ї их снова уносит в Тартар, а оттуда ї в реки, и так они страдают до

тех пор, пока не вымолят прощения у своих жертв: в этом состоит их кара,

назначенная судьями. И наконец, те, о ком решат, что они прожили жизнь

особенно свято: их освобождают и избавляют от заключения в земных недрах, и

они приходят в страну вышней чистоты, находящуюся над той Землею, и там

поселяются. Те из их числа, кто благодаря философии очистился полностью,

впредь живут совершенно бестелесно и прибывают в обиталища ещР более

прекрасные, о которых, однако же, поведать нелегко да и времени у нас в

обрез.

И вот ради всего, о чем мы сейчас говорили, Симмий, мы должны употребить

все усилия, чтобы приобщиться, пока мы живы, к добродетели и разуму, ибо

прекрасна награда и надежда велика!

Правда, человеку здравомыслящему не годится утверждать с упорством, будто

все обстоит именно так, как я рассказал. Но что такая или примерно такая

участь и такие жилища уготованы нашим душам ї коль скоро мы находим душу

бессмертной, ї утверждать, по-моему, следует, и вполне решительно. Такая

решимость и достойна, и прекрасна ї с ее помощью мы словно бы зачаровываем

самих себя. Вот почему я так пространно и подробно пересказываю это

предание.

Но опять-таки в силу того, о чем мы сейчас говорили, нечего тревожиться за

свою душу человеку, который в течение целой жизни пренебрегал всеми

телесными удовольствиями, и в частности украшениями и нарядами, считал их

чуждыми себе и приносящими скорее вред, нежели пользу, который гнался за

иными радостями, радостями познания, и, украсив душу не чужими, но

доподлинно ее украшениями ї воздержностью, справедливостью, мужеством,

свободою, истиной, ожидает странствия в Аид, готовый пуститься в путь, как

только позовет судьба.

                        [Заключение. Смерть Сократа]

 

Вы, Симмий, Кебет и все остальные, тоже отправитесь этим путем, каждый в

свой час, а меня уже нынче "призывает судьба" ї так, вероятно, выразился бы

какой-нибудь герой из трагедии. Ну, пора мне, пожалуй, и мыться: я думаю,

лучше выпить яд после мытья и избавить женщин от лишних хлопот ї не надо

будет обмывать мертвое тело.

Тут заговорил Критон.

ї Хорошо, Сократ, ї промолвил он, ї но не хочешь ли оставить им или мне

какие-нибудь распоряжения насчет детей или ещР чего-нибудь? Мы бы с

величайшею охотой сослужили тебе любую службу.

ї Ничего нового я не скажу, Критон, ї отвечал, Сократ, ї только то, что

говорил всегда: думайте и пекитесь о себе самих, и тогда, что бы вы ни

делали, это будет доброю службой и мне, и моим близким, и вам самим, хотя

бы вы сейчас ничего и не обещали. А если вы не будете думать о себе и не

захотите жить в согласии с тем, о чем мы толковали сегодня и в прошлые

времена, вы ничего не достигнете, сколько бы самых горячих обещаний вы

сейчас ни надавали.

ї Да, Сократ, ї сказал Критон, ї мы постараемся исполнить всР, как ты

велишь. А как нам тебя похоронить?

ї Как угодно, ї отвечал Сократ, ї если, конечно, сумеете меня схватить и я

не убегу от вас.

Он тихо засмеялся и, обернувшись к нам, продолжал:

ї Никак мне, друзья, не убедить Критона, что я ї это только тот Сократ,

который сейчас беседует с вами и пока еще распоряжается каждым своим

словом. Он воображает, будто я ї это тот, кого он вскорости увидит мертвым,

и вот спрашивает, как меня хоронить! А весь этот длинный разговор о том,

что, выпив яду, я уже с вами не останусь, но отойду в счастливые края

блаженных, кажется ему пустыми словами, которыми я хотел утешить вас, а

заодно и себя. Так поручитесь же за меня перед Критоном, только дайте

ручательство, обратное тому, каким сам он ручался перед судьями: он-то

ручался, что я останусь на месте, а вы поручитесь, что не останусь, но

удалюсь отсюда, как только умру. Тогда Критону будет легче, и, видя, как

мое тело сжигают или зарывают в землю, он уже не станет негодовать и

убиваться, воображая, будто я терплю что-то ужасное, и не будет говорить на

похоронах, что кладет Сократа на погребальное ложе, или выносит, или

зарывает. Запомни хорошенько, мой дорогой Критон: когда ты говоришь

неправильно, это не только само по себе скверно, но и душе причиняет зло.

Так не теряй мужества и говори, что хоронишь мое тело, а хорони как тебе

заблагорассудится и как, по твоему мнению, требует обычай.

С этими словами он поднялся и ушел в другую комнату мыться. Критон пошел

следом за ним, а нам велел ждать. И мы ждали, переговариваясь и раздумывая

о том, что услышали, но все снова и снова возвращались к мысли, какая

постигла нас беда: мы словно лишались отца и на всю жизнь оставались

сиротами. Когда Сократ помылся, к нему привели сыновей ї у него было двое

маленьких и один побольше; пришли и родственницы, и Сократ сказал женщинам

несколько слов в присутствии Критона и о чем-то распорядился, а потом велел

женщинам с детьми возвращаться домой, а сам снова вышел к нам.

Было уже близко к закату: Сократ провел во внутренней комнате много

времени. Вернувшись после мытья, он сел и уже больше почти не разговаривал

с нами. Появился прислужник Одиннадцати и, ставши против Сократа, сказал:

ї Сократ, мне, видно, не придется жаловаться на тебя, как обычно на других,

которые бушуют и проклинают меня, когда я по приказу властей объявляю им,

что пора пить яд. Я уж и раньше за это время убедился, что ты самый

благородный, самый смирный и самый лучший из людей, какие когда-нибудь сюда

попадали. И теперь я уверен, что ты не гневаешься на меня. Ведь ты знаешь

виновников и на них, конечно, и гневаешься. Ясное дело, тебе уже понятно, с

какой вестью я пришел. Итак, прощай и постарайся как можно легче перенести

неизбежное.

Тут он заплакал и повернулся к выходу. Сократ взглянул на него и промолвил:

ї Прощай и ты. А мы все исполним как надо. ї Потом, обратившись к нам,

продолжал: ї Какой обходительный человек! Он все это время навещал меня, а

иногда и беседовал со мною, просто замечательный человек! Вот и теперь, как

искренне он меня оплакивает. Однако ж, Критон, послушаемся его ї пусть

принесут яд, если уже стерли. А если нет, пусть сотрут.

А Критон в ответ:

ї Но ведь солнце, по-моему, еще над горами, Сократ, еще не закатилось. А я

знаю, что другие принимали отраву много спустя после того, как им прикажут,

ужинали, пили вволю, а иные даже наслаждались любовью, с кем кто хотел. Так

что не торопись, время еще терпит.

А Сократ ему:

ї Вполне понятно, Критон, что они так поступают, ї те, о ком ты говоришь.

Ведь они думают, будто этим что-то выгадывают. И не менее понятно, что я

так не поступаю. Я ведь не надеюсь выгадать ничего, если выпью яд чуть

попозже, и только сделаюсь смешон самому себе, цепляясь за жизнь и дрожа

над последними ее остатками. Нет, нет, не спорь со мною и делай, как я

говорю.

Тогда Критон кивнул рабу, стоявшему неподалеку. Раб удалился, и его не было

довольно долго; потом он вернулся, а вместе с ним вошел человек, который

держал в руке чашу со стертым ядом, чтобы поднести Сократу.

Увидев этого человека, Сократ сказал:

ї Вот и прекрасно, любезный. Ты со всем этим знаком ї что же мне надо

делать?

ї Да ничего, ї отвечал тот, ї просто выпей и ходи тех пор, пока не появится

тяжесть в ногах, а тогда Оно подействует само.

С этими словами он протянул Сократу чашу. И Совзял ее с полным

спокойствием, Эхекрат, ї не дрожал, не побледнел, не изменился в лице; но,

по всегдашней своей привычке, взглянул на того чуть исподлобья и спросил:

ї Как, по-твоему, этим напитком можно сделать возлияние кому-нибудь из

богов или нет?

ї Мы стираем ровно столько, Сократ, сколько надо выпить.

ї Понимаю, ї сказал Сократ. ї Но молиться богам и можно и нужно ї о том,

чтобы переселение из этого мира в иной было удачным. Об этом я и молю, и да

будет так.

ї Договорив эти слова, он поднес чашу к губам и выпил до дна ї спокойно и

легко.

ї До сих пор большинство из нас еще как-то удерживалось от слез, но,

увидев, как он пьет и как он выпил яд, мы уже не могли сдержать себя. У

меня самого, как я ни крепился, слезы лились ручьем. Я закрылся плащом и

оплакивал самого себя ї да! не его я оплакивал, но собственное горе ї

потерю такого друга! Критон еще раньше моего разразился слезами и поднялся

с места. А Аполлодор, который и до того плакал не переставая, тут зарыдал и

заголосил с таким отчаянием, что всем надорвал душу, всем, кроме Сократа. А

Сократ промолвил:

ї Ну что вы, что вы, чудаки! Я для того главным образом и отослал отсюда

женщин, чтобы они не устроили подобного бесчинства, ї ведь меня учили, что

умирать должно в благоговейном молчании. Тише, сдержите себя! ї И мы

застыдились и перестали плакать.

Сократ сперва ходил, потом сказал, что ноги тяжелеют, и лег на спину: так

велел тот человек. Когда Сократ лег, он ощупал ему ступни и голени и

немного погодя ї еще раз. Потом сильно стиснул ему ступню спросил,

чувствует ли он. Сократ отвечал, что нет. после этого он снова ощупал ему

голени и, понемногу ведя руку вверх, показывал нам, как тело стынет и

коченеет. Наконец прикоснулся в последний раз и сказал, что когда холод

подступит к сердцу, он отойдет.

Холод добрался уже до живота, и тут Сократ раскрылся ї он лежал,

закутавшись, ї и сказал (это были его последние слова):

ї Критон, мы должны Асклепию петуха. Так отдайте же, не забудьте.

ї Непременно, ї отозвался Критон. ї Не хочешь ли ещР что-нибудь сказать?

Но на этот вопрос ответа уже не было. Немного спустя он вздрогнул, и

служитель открыл ему лицо: взгляд Сократа остановился. Увидев это, Критон

закрыл ему рот и глаза.

Таков, Эхекрат, был конец нашего друга, человека ї мы вправе это сказать ї

самого лучшего из всех, кого нам довелось узнать на нашем веку, да и вообще

самого разумного и самого справедливого.

 

 

 

 

 

                               Платон - Федр

 

                                   Платон

 

 

                                    ФЕДР

 

 

 

 

 

Перевод А.Н. Егунова

 

OCR: К. Дрязгунов

 

Сократ, Федр

 

Сократ. Милый Федр, куда и откуда?

 

Федр. От Лисия, Сократ, сына Кефала, иду прогуляться за городской стеной: у

него ведь я просидел очень долго, с самого утра. А по совету нашего с тобой

друга Акумена я гуляю по загородным дорогам - он уверяет, что это не так

утомительно, как по городским улицам.

 

Сократ. Он верно говорит, друг мой. Так, значит, Лисий уже в городе?

 

Федр. Да, у Эпикрата, в доме Морихия близ храма Олимпийца.

 

Сократ. Чем же вы занимались? Лисий, конечно, угощал вас своими

сочинениями?

 

Федр. Узнаешь, если у тебя есть досуг пройтись со мной и послушать.

 

Сократ. Как, разве, по-твоему, для меня не самое главное дело - "превыше

недосуга", по выражению Пиндара, - услышать, чем вы занимались с Лисием?

 

Федр. Так идем.

 

Сократ Только бы ты рассказывал!

 

Федр. А ведь то, что ты сейчас услышишь Сократ, будет как раз по твоей

части: сочинение, которым мы там занимались, было - уж не знаю, каким это

образом, - о любви. Лисий написал о попытке соблазнить одного из красавцев,

- однако не со стороны того, кто был в него влюблен, в этом-то и вся

тонкость: Лисий уверяет, что надо больше угождать тому, кто не влюблен, чем

тому, кто влюблен.

 

Сократ. Что за благородный человек! Если бы он написал, что надо больше

угождать бедняку, чем богачу, пожилому человеку, чем молодому, и так далее

- все это касается меня и большинства из нас, - какие бы это были учтивые и

полезные для народа сочинения! У меня такое горячее желание тебя послушать,

что я не отстану от тебя, даже если ты продолжишь свою прогулку до самой

Мегары, а там, по предписанию Геродика , дойдя до городской стены,

повернешь обратно.

 

Федр Как это ты говоришь, дорогой Сократ, - не ужели ты думаешь, что я,

такой неумелый, припомню достойным Лисия образом то, что он самый искусный

теперь писатель, сочинял исподволь и долгое время? Куда уж мне, хоть бы и

желал я этого больше, чем иметь груду золота.

 

Сократ. Ох, Федр, я или Федра не знаю, или поза был уже и себя самого! Но

нет - ни те, ни другое. Я уверен, что он, слушая сочинение Лисия, не просто

разок прослушал, но много раз заставлял его повторять, на что тот охотно

соглашался. А ему и этого было мало: в конце концов он взял свиток, стал

просматривать все, что его особенно привлекало, а просидев за этим занятием

с утра, утомился и пошел прогуляться, вытвердив это сочинение уже наизусть,

- клянусь собакой, я, право, так думаю, - если только оно не слишком было

длинно. А отправился он за город, чтобы поупражняться. Встретив человека,

помешанного на том, чтобы слушать чтение сочинений, он при виде его

обрадовался, что будет с кем предаться восторженному неистовству, и

пригласил пройтись вместе. Когда же этот поклонник сочинений попросил его

рассказать, он стал прикидываться, будто ому не хочется. А кончит он тем,

что станет пересказывать даже насильно, хотя бы его добровольно никто и не

слушал. Так уж ты Федр, упроси его сейчас же приступить к тому, что он в

любом случае все равно сделает.

 

Федр. Правда, самое лучшее для меня - рассказать, как умею. Ты, мне

кажется, ни за что меня не отпустишь, пока я хоть как-то не расскажу.

 

Сократ. И очень верно кажется!

 

Федр. Тогда я так и сделаю. Но в сущности, Сократ, я вовсе не выучил это

дословно, хотя главный смысл почти всего, что Лисий говорит о разнице

положения влюбленного и невлюбленного, я могу передать по порядку с самого

начала.

 

Сократ. Сперва, миленький, покажи, что это у тебя в левой руке под плащом?

Догадываюсь, что при тебе это самое сочинение. Раз это так, то сообрази вот

что: с я тебя очень люблю, но, когда и Лисий здесь присутствует, я не

очень-то склонен, чтобы ты на мне упражнялся. Ну-ка, показывай!

 

Федр. Перестань! Ты лишил меня, Сократ, надежды, которая у меня была:

воспользоваться тобой для упражнения. Но где же, по-твоему, нам сесть и

заняться чтением?

 

Сократ. Свернем сюда и пойдем вдоль Илиса, a там, где нам понравится, сядем

в затишье.

 

Федр. Видно, кстати я сейчас босиком. А ты-то всегда так. Ногам легче

будет, если мы пойдем прямо по мелководью, это особенно приятно в такую

пору года и в эти часы.

 

Сократ. Я за тобой, а ты смотри, где бы нам присесть.

 

Федр. Видишь вон тот платан, такой высокий?

 

Сократ. И что же?

 

Федр. Там тень и ветерок, а на траве можно сесть и, если захочется,

прилечь. Сократ. Так я вслед за тобой.

 

Федр. Скажи мне, Сократ, не здесь ли где-то, с Илиса, Борей, по преданию,

похитил Орифию ?

 

Сократ. Да, по преданию.

 

Федр. Не отсюда ли? Речка в этом месте такая славная, чистая, прозрачная,

что здесь на берегу как раз и резвиться девушкам.

 

Сократ. Нет, то место ниже по реке на два-три стадия, где у нас переход к

святилищу Агры: там есть и жертвенник Борею.

 

Федр. Не обратил внимания. Но скажи, ради Зевса, Сократ, ты веришь в

истинность этого сказания?

 

Сократ. Если бы я и не верил, подобно мудрецам, ничего в этом не было бы

странного - я стал бы тогда мудрствовать и сказал бы, что порывом Борея

сбросило Орифию, когда она резвилась с Фармакеей на прибрежных скалах; о

такой ее кончине и сложилось предание, будто она была похищена Бореем. Или

он похитил ее с холма Арея? Ведь есть и такое предание - а что она была

похищена там, а не здесь. Впрочем, я-то, Федр, считаю, что подобные

толкования хотя и привлекательны, но это дело человека особых способностей;

трудов у него будет много, а удачи - не слишком, и не по чему другому, а

из-за того, что вслед за тем придется ему восстанавливать подлинный вид

гиппокентавров, потом химер и нахлынет на него целая орава всяких горгон и

пегасов и несметное скопище разных других нелепых чудовищ. Если кто, не

веря в них, со своей доморощенной мудростью приступит к правдоподобному

объяснению каждого вида, ему понадобится много досуга. У меня же для этого

досуга нет вовсе. А причина здесь, друг мои, вот в чем: я никак еще не

могу, согласно дельфийской надшей, познать самого себя. И по-моему, смешно,

не зная пока этого, исследовать чужое. Поэтому, распростившись со всем этим

и доверяя здесь общепринятому, я, как я только что и сказал, исследую не

это, а самого себя: чудовище ли я, замысловатее и яростней Тифона, эти же я

существо более кроткое и простое и хоть скромное, но по своей природе

причастное какому-то божественному уделу? Но между прочим, друг мой, не это

ли дерево, к которому ты нас ведешь?

 

Федр. Оно самое.

 

Сократ. Клянусь Герой, прекрасный уголок! Этот платан такой развесистый и

высокий, а разросшаяся, тенистая верба великолепна: она в полном цвету, все

кругом благоухает. И что за славный родник пробивается под платаном: вода в

нем совсем холодная, можно попробовать ногой. Судя по изваяниям дев и

жертвенным приношениям, здесь, видно, святилище каких-то с нимф и Ахелоя.

Да если хочешь, ветерок здесь прохладный и очень приятный; по летнему

звонко вторит он хору цикад. А самое удачное это то, что здесь на по логом

склоне столько травы - можно прилечь, и голове будет очень удобно. Право,

ты отличный проводник, милый Федр.

 

Федр. А ты, поразительный человек, до чего же ты странен! Ты говоришь,

словно какой-то чужеземец, нуждающийся в проводнике, а не местный житель.

Из нашего города ты не только не ездишь в чужие страны, но, кажется мне, не

выходишь даже за городскую стену.

 

Сократ. Извини меня, добрый мой друг, я ведь любознателен, а местности и

деревья ничему не хотят меня научить, не то что люди в городе. Впрочем, ты,

кажется, нашел средство заставить меня сдвинуться с места. Помахивая

зеленой веткой или каким-нибудь плодом перед голодным животным, ведут его

за собой - так и ты, протягивая мне свитки с сочинениями, поведешь меня

чуть ли не по всей Аттике и вообще куда тебе угодно. Но раз уж мы сей час

пришли сюда, я, пожалуй, прилягу, а ты расположись, как тебе, по-твоему,

будет удобнее читать, и при ступай к чтению.

 

Федр. Так слушай: "О моих намерениях ты знаешь, слышал уже и о том, что я

считаю для нас с тобой полезным, если они осуществятся. Думаю, не будет

препятствием для моей просьбы то обстоятельство, что я в тебя не влюблен:

влюбленные раскаиваются потом в своем хорошем отношении, когда проходит их

страсть, а у невлюбленных никогда не наступит время раскаяния: их ведь

ничто не вынуждает относиться хорошо - они делают это добровольно, по мере

своих сил, так же как принимают лишь самые лучшие решения и в своих

домашних делах. Далее, влюбленные смотрят, какой ущерб претерпели они в

своих делах из-за любви, а в чем они преуспели; прибавив сюда исполненные

ими труды, они считают, что давно уже достойным образом отблагодарили тех,

кого они любят. А для невлюбленных нет повода под предлогом любви

пренебрегать домашними делами, перечислять свои прошлые труды или винить

кого-либо в своей размолвке с родственниками. Раз отпадает столько

неприятностей, ничто не мешает им с большой готовностью делать все, чем они

рассчитывают кому-либо угодить. Далее, если влюбленных стоит будто бы

высоко ценить за то, что они, по их словам, чрезвычайно дружественно

расположены к тем, в кого влюблены, и готовы и словом и делом навлечь на

себя неприязнь посторонних, лишь бы угодить тем, кого любят, - так тут

легко распознать, правду ли они говорят. Ведь в кого они впоследствии

влюбятся, тех они и станут предпочитать прежним, и ясно, что в угоду новым

будут плохо относиться к прежним. Вообще какой смысл доверять в подобном

деле человеку, постигнутому таким несчастьем, что отвратить его но взялся

бы никто, будь он даже весьма опытен? Влюбленные сами соглашаются с тем,

что они скорее больны, чем находятся в здравом рассудке, и знают, что плохо

соображают, но не в силах с собой совладать. Как же могут они, когда к ним

снова вернется рассудок, считать хорошим то, на что они решились в таком

состоянии? К тому же, если бы ты стал выбирать лучшего из влюбленных, тебе

пришлось бы выбирать из небольшого числа, а если бы ты стал выбирать

наиболее для тебя подходящего среди прочих, выбор был бы велик. Так что

гораздо больше надежды е встретить среди многих того, кто достоин твоей

дружбы. Если ты боишься установившегося обычая - как бы люди, проведав, но

стали тебя порицать, так тут естественно, что влюбленные, считая, что их

собственные восторги разделяются и остальными людьми, будут пре возносить

себя в рассказах и с гордостью давать понять всем, что их старания были не

напрасны; а невлюбленные, владея собой, вместо людской молвы изберут нечто

лучшее.

 

Далее, многие неизбежно слышат и видят, как влюбленные сопровождают тех, в

кого влюблены, делая это своим постоянным занятием; поэтому чуть только кто

застанет их в беседе друг с другом, у него сейчас же возникает

предположение, что это их общение вызвано влечением, уже возникшим или

намечающимся. А не влюбленным никто и но пытается ставить в вину их

общение, в уверенности, что им необходимо бывает побеседовать по-дружески

или ради какого-то удовольствия. Если же тебя охватывает страх при мысли,

что дружбе трудно быть постоянной, так ведь когда разлад с возникает при

обычных обстоятельствах, это несчастье касается обеих сторон; если же

только ты теряешь то, чем всего более дорожишь, - большой для тебя

получится урон; значит, естественно было бы тебе опасаться именно

влюбленных. Многое их огорчает они считают, будто все совершается им во

вред. Поэтому они отвращают тех, кого любят, от общения с остальными

людьми, боясь, что богатые превзойдут их средствами, а образованные -

обхождением; они остерегаются влияния всякого обладающего каким-либо

преимуществом. Убедив тебя относиться неприязненно к таким людям, они

лишают тебя друзей.

 

Если же ты, но забывая о себе, будешь разумнее их, это поведет к размолвке.

А кому но довелось влюбиться, но кто благодаря своим достоинствам добился

того, в чем нуждался, тот не будет иметь ничего против людей общительных,

наоборот, ему ненавистны нелюдимы: он ожидает с их стороны презрение, г а

от общительных люден - пользу. Поэтому гораздо больше надежды, что из их

отношении возникнет дружба, а не вражда.

 

Далее, многих влюбленных привлекает тело еще до того, как они узнали

характер и проверили остальные свойства, поэтому им неясно, захотят ли они

оставаться друзьями и тогда, когда прекратится их влечение. А что касается

невлюбленных, которые испытали это и ранее, будучи между собой друзьям то

невероятно, чтобы их дружба уменьшилась от того, что им было приятно

испытать, - напротив, это останется памятным знаком и залогом будущего.

 

Следует ожидать, что ты и сам станешь лучше, если послушаешься меня, а не

какого-нибудь влюбленного. Те ведь, не считаясь с высшим благом, одобряют

все, что бы ни говорилось и ни делалось, отчасти потому, что боятся вызвать

неприязнь, отчасти же потому, что им самим страсть мешает разобраться.

 

Вот ведь что являет любовь: кто в пей несчастлив, тех она заставляет

считать мучением даже то, что вовсе не причиняет огорчений другим, а кто

счастлив, тех она вынуждает хвалить то, что не заслуживает даже считаться

удовольствием. Поэтому следует скорее жалеть тех, в кого влюбляются, чем

завидовать им.

 

Если ты меня послушаешься, я, общаясь с тобой, прежде всего стану служить

не мгновенному удовольствию, но и будущей пользе. Я не дам себя одолеть

влюблРнности, но буду владеть собой; по пустякам не стану относиться к тебе

с резкой враждебностью и даже в случае чего-нибудь важного лишь немножко

посержусь; я извиню нечаянные провинности и попытаюсь предотвратить

умышленные; все это признаки долговечной дружбы.

 

Если тебе представляется, что не может возникнуть крепкой дружбы, когда нет

влюбленности, то тебе надо обратить внимание, что мы не ценили бы тогда ни

наших сыновей, ни отцов и матерей и не приобрели бы верных друзей, которые

и стали-то нам друзьями не из-за такого рода влечения, но в силу других

привычек.

 

Далее, раз надо особенно угождать тем, кому это требуется, тогда и в других

случаях следует оказывать помощь не тем, кто благополучен, а тем, кто

бедствует, потому что, избавившись от величайших зол, такие люди будут

особенно благодарны. Раз так, то и при личных расходах стоит приглашать не

друзей, а просителей и нуждающихся в пище: они с великой радостью будут это

ценить, будут ходить за тобой, стоять у твоих дверей, усердно тебя

благодарить и желать тебе всяких благ. По пожалуй, следует угождать не

всякому, кому это требуется, а тем, кто всего более может отблагодарить, и

не просителям только, но лишь тем, кто этого достоин. Это не те, кому лишь

бы насладиться расцветом твоей молодости, а те, кто уделит тебя от своих

благ, когда ты постареешь; не те, кто, добившись своего, станут хвастаться

перед людьми, а те, кто стыдливо будет хранить перед всеми молчание; не те,

кто лишь ненадолго займутся тобой, а те, что останутся на всю жизнь

неизменно твоими друзьями; не те, кто, чуть только прекратится их влечение,

будут искать предлог для враждебности, а те, кто обнаружит свою добродетель

как раз тогда, когда минет твой расцвет.

 

Итак, помни о сказанном, подумай еще и о том, что влюбленных увещевают

друзья, считая, что в их затеях есть что-то плохое, а невлюбленных никто из

их близких никогда не корил, что они замышляют что-то себе во вред.

Возможно, ты спросишь меня, советую ли я тебе уступать всем невлюбленным.

Думаю, что и влюбленный не посоветует тебе так относиться ко всем

влюбленным. с Ведь если он держится такого взгляда, он не заслуживает даже

этой равной для всех благосклонности, да и тебе, при всем желании,

невозможно в одинаковой мере утаиться от остальных. Между тем, от этого не

должно быть никакого вреда, а лишь польза для обоих. Так вот, я полагаю,

что сказанного достаточно, если же ты желаешь дополнений и находишь

пропуски, тогда задавай вопросы". Как тебе кажется, Сократ, это сочинение?

Не правда ли, все превосходно сказано, особенно в смысле выражений?

 

Сократ. Чудесно, друг мой, я прямо поражен. И ты тому причиной, Федр: глядя

на тебя, я видел, как ты, читая, прямо-таки наслаждался этим сочинением.

Считая, что ты больше, чем я, знаешь толк в таких вещах, я следовал за

тобой, а следуя за тобой, я приходил в не истовый восторг вместе с тобой,

удивительный мои человек.

 

Федр. Ну, ты уж, кажется, шутишь.

 

Сократ. Тебе кажется, что я шучу? Разве я не говорю серьезно?

 

Федр. Конечно, нет, Сократ. Но, по правде, скажи, ради Зевса, покровителя

дружбы, неужели ты думаешь, что кто-нибудь другой из эллинов мог бы сказать

об этом предмете иначе, больше и полнее?

 

Сократ. Что же? Значит, нам с тобой надо одобрить это сочинение также и за

то, что его творец высказал в нем должное, а не только за то, что каждое

выражение там тщательно отточено, ясно и четко? Раз надо, приходится

уступить в угоду тебе, хотя я, по моему ничтожеству, всего этого не

заметил. Я сосредоточил свое внимание только на его красноречии, а

остальное, я думаю, и сам Лисий признал бы недостаточным. По-моему, Федр, -

если только ты не возражаешь - он повторяет одно и то же по два, по три

раза, словно он не слишком располагал средствами, чтобы об одном и том же

сказать многое, - или, возможно, это было для него неважно. Мне показалось

мальчишеством, как он выставляет напоказ свое умение выражать одно и то же

то так, то иначе - ив обоих случаях превосходно.

 

Федр. Ты говоришь пустяки, Сократ. Как раз это-то и есть в его сочинении, и

притом всего более: он ничего не упустил из того, что в предмете его речи

достойно упоминания. Сравнительно с тем, что он высказал, никто никогда не

смог бы сказать ничего полнее и достойнее.

 

Сократ. В этом я уже не смогу согласиться с тобой: ведь древние мудрые мужи

и жены, высказывавшиеся и писавшие об этом, изобличат меня, если в угоду

тебе я уступлю.

 

Федр. Кто ж это такие? И где ты слышал что- нибудь лучшее?

 

Сократ. Сейчас я не могу так сразу ответить. Но ясно, что я от кого-то

слышал, не то от прекрасной Сапфо, не то от мудрого Анакреонта, не то от

других писателей. А почему я так говорю? Грудь моя, чудесный друг, полна, я

чувствую, что могу сказать не хуже Лисия, но по-другому. А так как сам от

себя я ничего такого не мог придумать - я в этом уверен, сознавая свое

невежество, - то остается, по-моему, заключить, что я из каких-то чужих

источников, по слуху, наполнился наподобие сосуда, но по своей тупости

позабыл, как и от кого я что слышал.

 

Федр. Это, благороднейший друг мой, ты прекрасно сказал. От кого и как ты

слышал - не говори мне, хоть бы я и просил. Исполни только то, о чем ты

говоришь: обещай сказать иначе, лучше и не меньше того, что в этом свитке,

и не делая оттуда заимствований, а я тебе обещаю, по примеру девяти

архонтов, посвятить в Дельфы золотое во весь рост изображение - не только

мое, но и твое.

 

Сократ. До чего же ты мил, Федр, и воистину ты золотой, если думаешь, будто

я утверждаю, что Лисий во всем ошибся и что можно все сказать по-другому.

Такое случается, думаю я, даже с самым скверным писателем. Например, хотя

бы то, чего касается это сочинение. Кто же, говоря, что надо больше

уступать невлюбленному, чем влюбленному, упустит, по-твоему, похвалу

разумности одного и порицание безрассудству другого? Это ведь неизбежно, и

разве тут скажешь иное? Думаю, что такие вещи надо допустить и простить

говорящему. В подобных случаях нужно хвалить не изобретение, а изложение;

где же [доводы] не так неизбежны и труд но их подыскать, там кроме

изложения следует хвалить и изобретение.

 

Федр. Соглашаюсь с тем, что ты говоришь, потому что, мне кажется, это было

тобой сказано правильно. Так я и сделаю: позволю тебе исходить из того, что

влюбленного скорее можно признать больным, чем невлюбленного; если же в

остальном ты скажешь иначе, чем у Лисия, полное и более ценно, тогда стоять

твоему кованому изваянию в Олимпии рядом со священным приношением

Кипселидов!

 

Сократ. Ты, Федр, принял всерьез, что я напал на твоего любимца,

подтрунивая над тобой, и думаешь, будто я в самом деле попытаюсь равняться

с его мудростью и скажу что-нибудь иное, более разнообразное?

 

Федр. Здесь, дорогой мой, ты попался в ту же ловушку! Говори как умеешь,

больше тебе ничего не остается, иначе нам придется, как в комедиях,

заняться тяжким делом препирательств. Поберегись и не заставляй меня

повторить твой же прием: "если я, Сократ, не знаю Сократа, то я забыл и

самого себя" или "он хотел говорить, но ломался". Сообрази, что мы отсюда

не уйдем, прежде чем ты не выскажешь того, что у тебя, как ты выразился, в

груди. Мы здесь одни, кругом безлюдье, я посильнее и помоложе - по всему

этому внемли моим словам и не доводи дела до насилия, говори лучше по

доброй воле!

 

Сократ. Но, милый Федр, не смешно ли, если я, простой человек, стану вдруг

наобум состязаться с на стоящим творцом!

 

Федр. Знаешь что? Перестань рисоваться передо мной. У меня, пожалуй,

припасено кое-что: стоит мне это сказать, и ты будешь принужден заговорить.

 

Сократ. Так ни в коем случае не говори!

 

Федр. Нет, я непременно скажу, и мое слово будет клятвой. Клянусь тебе - но

кем, однако? Кем из богов? Ну, хочешь, вот этим платаном? Право же, если ты

мне не произнесешь речи перед вот этим самым деревом, я никогда не покажу и

не сообщу тебе никакой и ничьей речи!

 

Сократ. Ох, негодный! Нашел .ведь как заставить любителя речей выполнить

твое требование!

 

Федр. Да что с тобой? Почему ты все увертываешься?

 

Сократ. Уже нет, после такой твоей клятвы. Разве я способен отказаться от

такого угощения!

 

Федр. Так начинай.

 

Сократ. Знаешь, что я сделаю?

 

Федр. Что?

 

Сократ. Я буду говорить, закрыв лицо, чтобы при взгляде на тебя не

сбиваться от стыда и как можно скорее проговорить свою речь.

 

Федр. Лишь бы ты говорил, а там делай что хочешь.

 

Сократ. Так вот, сладкоголосые Музы - зовут ли вас так по роду вашего пения

или в честь музыкального племени лигуров, - "помогите мне" поведать то, к

чему принуждает меня этот превосходный юноша, чтобы его друг, и ранее

казавшийся ему мудрым, показался бы ему теперь таким еще более! Жил себе

мальчик, вернее, подросток, красоты необычайной, и в него были влюблены

очень многие. Один из них был лукав: влюбленный не меньше, чем кто другой,

он уверил его в том, будто вовсе и не влюблен. И как-то раз, домогаясь

своего, он стал убеждать его в этом самом, - будто невлюбленному надо

скорее уступить, чем влюбленному. А говорил он вот как: "Во всяком деле,

юноша, надо для правильного его обсуждения начинать с одного и того же:

требуется знать, что же именно подвергается обсуждению, иначе неизбежны

сплошные ошибки. Большинство людей и не замечает, что не знает сущности

того или иного предмета: словно она им уже известна, они не уславливаются о

ней в начале рассмотрения; в дальнейшем же его ходе это, естественно,

сказывается: они противоречат и сами себе и друг другу. Пусть же с нами не

случится то, в чем мы упрекаем других. Раз перед тобой и передо мной стоит

вопрос, с кем лучше дружить, с влюбленным или с невлюбленным, нам надо

условиться об определении того, что такое любовь и в чем ее сила, а затем,

имея это в виду и ссылаясь на это, мы займемся рассмотрением, приносит ли

она пользу или вред.

 

Что любовь есть некое влечение, возможное всякому. А что и невлюбленные

тоже имеют влечение к красавцам, это мы знаем. Чем же, по-нашему,

отличается влюбленный от невлюбленного? Следует обратить внимание, что в

каждом из нас есть два каких-то начала, управляющие нами и нас ведущие; мы

следуем за ними, куда бы они ни повели; одно из них врожденное, это -

влечение к удовольствиям, другое - приобретенное нами мнение относительно

нравственного блага и стремления к нему. Эти начала в нас иногда

согласуются, ко бывает, что они находятся в разладе и верх берет то одно,

то другое. Когда мнение о благе разумно сказывается в поведении и своею

силою берет верх, это называют рассудительностью. Влечение же, неразумно

направленное на удовольствия и возобладавшее в нас свою властью, называется

необузданностью. Впрочем, для необузданности есть много названий, ведь она

бывает разной и сложной: тот ее вид, которому доведется стать

отличительным, и дает свое название ее обладателю, хотя бы оно было и

некрасиво и не стоило бы его носит!. Так, пристрастие к еде, взявшее верх

над пониманием высшего блага и остальными влечениями, будет чревоугодием, и

кто им отличается, получает как раз это прозвание. А если кем самовластно

правит пристрастие к опьянению, и только оно его и ведет, - понятно, какое

прозвище он получит. И в остальных случаях то же самое: название берется от

соответствующего влечения, постоянно преобладающего, - это очевидно".

 

Ради чего все это было сказано, пожалуй, ясно; во всяком случае, сказанное

яснее несказанного. Ведь влечение, которое вопреки разуму возобладало над

мнением, побуждающим нас к правильному [поведению], и с которое свелось к

наслаждению красотой, а кроме того, сильно окрепло под влиянием родственных

ему влечений к телесной красоте и подчинению себе все поведение человека, -

это влечение получило прозвание от своего могущества, вот почему и зовется

оно любо вью. Но, милый Федр, не кажется ли тебе, как и мне, что я

испытываю какое-то божественно? состояние?

 

Федр. И даже очень, Сократ: вопреки обыкновению, тебя подхватил какой-то

поток.

 

Сократ. Так слушай меня в молчании. В самом же деле, место это какое-то

божественное, так что но удивляйся, если во время своей речи я, возможно,

не раз буду охвачен нимфами - даже и сейчас моя речь звучит как дифирамб.

 

Федр. Ты совершенно прав.

 

Сократ. Причиной этому, однако, ты. Но слушай остальное - а то как бы это

наитие не покинуло меня; впрочем, это зависит от бога, а нам надо в нашей

речи снова вернуться к тому мальчику.

 

Так-то, милый мой! То, что подлежит нашему обсуждению, уже указано и

определено. Не упуская этого из виду, поговорим об остальном: какую пользу

или какой вред получит, по всей вероятности, от влюбленного и от

невлюбленного тот, кто им уступает? Человек, подчиняющийся влечению, раб

наслаждения, непременно де лает своего любимца таким, каким он ему будет

всего приятнее. Кто болен, тому приятно все, что ему не противится, а что

сильнее его или ему равно, то ненавистно. Любящий добровольно не переносит,

чтобы его любимец кто превосходил его или был ему равен, но всегда

старается сделать его слабее и беспомощнее. Невежда слабее мудрого, трус -

храбреца, неспособный говорить - речистого, тупица - остроумного. Такие или

еще большие недостатки в духовном складе любимца, неизбежно ли возникающие

или присущие ему от природы, услаждают влюбленного, он даже старается их

развить, только бы не лишиться мгновенного наслаждения.

 

Влюбленный неизбежно ревнив, и, отстраняя своего любимца от многих других

видов общения, притом полезных, благодаря которым тот всего более бы мог

возмужать, он причиняет ему великий вред, по еще несравненно больший, если

не дает приобщиться к тому, от чего любимец всего более мог бы стать

разумным; а ведь именно такова божественная философия, к которой влюбленный

и близко его не подпускает, боясь, как бы тот не стал им пренебрегать.

Придумывает он и многое другое, чтобы его любимец ничего не знал и ни на

что не глядел, кроме как на него, и этим был бы ему в высшей степени

приятен, хотя бы для самого юноши это было и крайне вредно. Значит,

попечения и общество человека, охваченного любовью, никак не могут быть

полезными с для духовного склада юноши.

 

Вслед за тем надо посмотреть, каково будет состояние тела и уход за ним у

того, чьим повелителем станет человек, непременно стремящийся к

удовольствию, а не к благу, и мы увидим, что он ищет не юношу крепкого

сложения, а неженку, выросшего не на ясном солнце, а в густой тени, не

знакомого с мужскими трудами и сухим потом, но знакомого с изысканным,

немужественным образом жизни, прибегающего к искусственным прикрасам и

уборам за недостатком собственной красоты и занимающегося всем остальным,

что с этим сопряжено. Это ясно, и не стоит дольше об этом распространяться.

Отметив здесь это главное, перейдем к остальному: ведь на воине и в других

важных случаях подобное тело внушает неприятелю отвагу, а друзьям и самим

влюбленным - опасения.

 

Поскольку это ясно, оставим это в стороне и поговорим лучше о следующем:

какую, по вашему, пользу или какой вред принесет общение с влюбленным и его

попечение достоянию [любимца]? Здесь ясно всякому, а особенно самому

влюбленному, что всего более он желал бы, чтобы его любимец был лишен

самого дорогого, верного и божественного достояния: он предпочел бы, чтобы

тот лишился отца, матери, родственников и друзей, потому что он считает их

всех докучливыми хулителями этой столь сладостной для него близости. Кто

обладает состоянием - золотом или другим имуществом, - того он будет

считать неподатливым, и, если тот даже поддастся, он будет думать, что

такого нелегко будет удержать. Поэтому влюбленный неизбежно досадует, если

его любимец обладает состоянием, и радуется, если тот его теряет. Желая как

можно дольше пользоваться тем, что ему сладостно, влюбленный хотел бы,

чтобы его любимец как можно дольше оставался безбрачным, бездетным,

бездомным.

 

Есть тут и много других дурных сторон, но некий гений примешал к

большинству из них мимолетное удовольствие. Льстец, например, это страшное

чудовище и великая пагуба, однако природа примешала к лести какое-то

удовольствие, очень тонкое. Можно порицать и гетеру, ибо и она вредна, и

многое другое в подобного рода существах и занятиях, однако в повседневной

жизни они бывают очень приятны. Влюбленный же для своего любимца, кроме

того что вреден, еще и всего несноснее при каждодневном общении. По

старинной пословице, сверстник радует сверстника. Думаю, что равенство

возраста ведет к равным удовольствиям и вследствие сходства порождает

дружбу. Впрочем, даже общение со сверстниками вызывает иногда пресыщение;

между тем навязчивость признается тягостной для вся кого и во всем. Что же

до несходства, так оно чрезвычайно велико между влюбленным и его любимцем.

Когда они вместе, старшему но хочется покидать младшего ни днем, ни ночью:

его подстрекает неотступный яростный довод, суля все время наслаждения его

зрению, слуху, осязанию; каждым ощущением ощущает он своего любимого, так

что с удовольствием готов ему усердно служить. А в утешение какое

удовольствие доставит возлюбленному влюбленный, заставляя того провести с

ним ровно столько же времени? Разве тот но дойдет до крайней степени

отвращения, видя ужо немолодое лицо, отцветшее, как и все остальное, о чем

неприятно даже слышать упоминание, но только что быть постоянно вынужденным

соприкасаться на деле. И все время над ним неусыпный надзор, его всячески

ото всех стерегут, он слышит неуместную, преувеличенную похвалу, но точно

так же и упреки, невыносимые и от трезвого, а от пьяного, кроме того что

невыносимые, еще и постыдные из-за своей излишней и неприкрытой

откровенности.

 

Пока кто влюблен, он вреден и надоедлив, когда же пройдет его влюбленность,

он становится вероломным. Много наобещав, надавав множество клятв и

истратив столько же просьб, он едва-едва мог заставить своего любимца в

чаянии будущих благ терпеть его общество - настолько оно было тому

тягостно. Теперь он должен расплачиваться: вместо влюбленности и

неистовства его властелинами сделались ум и рассудительность, между тем его

любимец, не заметив происшедшей перемены, требует от него прежней

благосклонности, напоминает все, что было сделано и сказано, и

разговаривает с ним так, словно это все тот же человек. От стыда тот но

решается сказать, что стал другим и что но знает, как выполнить клятвы и

обещания, данные им, когда он был под властью прежнего безрассудства.

Теперь к нему вернулись ум и рассудительность, так что он не способен стать

снова похожим на то, чем он был прежде, то есть стать тем же самым, хотя бы

он все еще совершал то же самое. Вот почему прежний влюбленный вынужден

отречься и бежать: игральный черепок выпал другой стороной, и влюбленный,

сделав крутой поворот, обращается в бегство. А прежний любимец вынужден,

негодуя и проклиная, преследовать его, не поняв с самого начала, что

никогда не надо уступать влюбленному, который наверняка безрассуден, но

лучше уступать тому, кто не с влюблен, да зато в здравом уме. Иначе

придется ему поддаться человеку неверному, сварливому, завистливому,

противному, вредному для имущества, вредному и для состояния тела, а еще

гораздо более вредному для воспитания души, ценнее которого поистине нет

ничего ни у людей, ни у богов. Все это надо учесть, мои мальчик, и

понимать, что дружба влюбленного возникает не из доброжелательства, но

словно ради насыщения пищей: как волки ягнят, любят влюбленные мальчиков.

Так-то, Федр, позволь больше не занимать тебя моими рассуждениями - на этом

я ;закончу свою речь.

 

Федр. А я думал, что это только ее половина и что ты столько же скажешь и о

невлюблРнном - о том, что надо скорее уступать ему, и укажешь на его

хорошие стороны. Ты же, Сократ, почему-то остановился.

 

Сократ. Не заметил ли ты, дорогой мой, что у меня уже зазвучали эпические

стихи, а не дифирамбы, хоть я только то и делал, что порицал? Если же я

начну хвалить того, другого, что же я, по-твоему, буду делать? Знаешь ли

ты, что я буду наверняка вдохновлен нимфа ми, которым ты не без умысла меня

подбросил? Лучше уж я выражу все одним словом: тот, другой, хорош всем тем,

что прямо противоположно свойствам, за которые мы порицали первого. Стоит

ли об этом долго говорить? Достаточно сказано о них обоих: пусть с моим

сказом будет то, чего он заслуживает, а я удаляюсь - перейду на тот берег

речки, пока ты не принудил меня к чему- нибудь большему.

 

Федр. Только не прежде, Сократ, как спадет жара. Разве ты не видишь, что

уже наступает полдень, который называют недвижным? Переждем, побеседуем еще

о том, что было сказано, а как станет, быть может, прохладнее, мы и пойдем.

 

Сократ. По части речей ты, Федр, божественный и прямо-таки чудесный

человек! Я думаю, что из всех речей, появившихся за время твоей жизни,

никто не со чинил их больше, чем ты, - либо ты сам произносил их, либо

принуждал к этому каким-нибудь образом других; за исключением фиванца

Симмия, всех остальных ты намного превзошел. Вот и сейчас, кажется, по

твоей вине я скажу речь!

 

Федр. Это еще не объявление воины. Но что за речь и почему?

 

Сократ. Лишь только собрался я, мой друг, пере ходить речку, мой гений

подал мне обычное знамение, - с а оно всегда удерживает меня от того, что я

собираюсь сделать: мне будто послышался тотчас же какой-то голос, не

разрешавший мне уйти, прежде чем я не искуплю некий свой проступок перед

божеством. Я хоть и прорицатель, но довольно неважный, вроде как плохие

грамотеи лишь поскольку это достаточно для меня самого. Так вот, я уже ясно

понимаю свой проступок - ведь и душа, друг мой, есть нечто вещее: еще когда

я говорил ту свою речь, меня что-то тревожило и я как-то смущался: а вдруг

я, по выражению Ивика, нерадение о богах

 

...сменяю на почесть людскую

 

Теперь же я чувствую, в чем мой проступок.

 

Федр. О чем ты говоришь?

 

Сократ. Ужасную, Федр, ужасную речь ты и сам принес, и меня вынудил

сказать.

 

Федр. Как так?

 

Сократ. Нелепую и в чем-то даже нечестивую - а какая речь может быть еще

ужаснее?

 

Федр. Никакая, если только ты прав.

 

Сократ. Да как же? Разве ты не считаешь Эрота сыном Афродиты и неким богом?

 

Федр. Действительно, так утверждают.

 

Сократ. Но не Лисий и не ты в той речи, которую ты произнес моими устами,

околдованными тобою. Если же Эрот бог или как-то божествен - а это,

конечно, так, - то он вовсе не зло, между тем в обеих речах о нем, которые

только что у нас были, он представлен таким. Этим они обе погрешили перед

Эротом, вдобавок при их недомыслии в них столько лоску, что хотя в них не

утверждалось ничего здравого и истинного, однако они кичливо притязали на

значительность, лишь бы провести каких-то людишек и прославиться среди них.

Да, мой друг, мне необходимо очиститься. Для погрешающих против священных

сказаний есть одно древнее очищение. Гомер его не знал, а Стесихор знал:

лишившись зрения за поношение Елены, он не был так недогадлив, как Гомер,

но понял причину и, будучи причастен Музам, тотчас же сочинил:

 

Не верно было слово это,

 

На корабли ты не всходила,

 

В Пергам троянский не плыла, -

 

а сочинив всю так называемую "Покаянную песнь", он сразу же прозрел. Так

вот в этом деле я буду умнее их: прежде чем со мной приключится что-нибудь

за поношение Эрота, я попытаюсь пропеть ему покаянную песнь уже с

непокрытой головой, а не закрываясь от стыда, как раньше.

 

Федр. Для меня, Сократ, нет ничего приятнее этих твоих слов.

 

Сократ. Ты, конечно, понимаешь, добрый мой Федр, насколько бесстыдно были

сказаны обе те речи - и моя и та, что ты прочел по свитку. Если бы какому-

нибудь благородному человеку, кроткого нрава, влюбленному или в прошлом

любившему какого же человека, довелось услышать, как мы утверждали, что

влюбленные из-за пустяков проникаются сильной враждой и тогда

недоброжелательно относятся к своим любимцам и им вредят, - разве он,

по-твоему, не подумал бы, что слышит речи людей, воспитывавшихся где-то

среди моря ков и не видавших никогда любви свободнорожденного человека, и

разве он согласился бы с нашей хулою Эрота?

 

Федр. Пожалуй, нет, клянусь Зевсом, Сократ!

 

Сократ. И вот, устыдившись такого человека и убоявшись самого Эрота, я

страстно желаю смыть с себя чистою речью всю эту морскую соленую горечь,

заполнившую наш слух. Советую и Лисию как можно скорее написать, что,

исходя из тех же побуждений, надо больше угождать влюбленному, чем

невлюбленному.

 

Федр. Поверь, это так и будет. Если ты скажешь похвальное слово

влюбленному, я непременно заставлю и Лисия в свою очередь написать

сочинение о том же самом.

 

Сократ. Верю, пока ты останешься таким, как теперь.

 

Федр. Так начинай смелее!

 

Сократ. А где же у меня тот мальчик, к которому я обращался с речью? Пусть

он и это выслушает, а то, не выслушав, он еще поспешит уступить тому, кто

его не любит.

 

Федр. Он возле тебя, совсем близко, всегда, когда ты захочешь.

 

Сократ. Так вот, прекрасный юноша заметь себе: первая речь была речью

Федра, сына Питокла, мирринусийца, а то, что я собираюсь сказать, будет

речью Стесихора, сына Евфема, гимерейца. Он гласит так:

 

Неверно было слово это, - будто при наличии влюбленного следует уступать

скорее невлюблРнному только из-за того, что влюбленный впадает в

неистовство, а невлюбленный всегда рассудителен. Если бы неистовство было

попросту злом, то это было бы сказано правильно. Между тем величайшие для

нас блага возникают от неистовства, правда, когда оно уделяется нам как

божий дар. Прорицательница в Дельфах и жрицы в Додоне в состоянии

неистовства сделали много хорошего для Эллады - и отдельным лицам и всему

народу, а будучи в здравом рассудке, - мало или вовсе ничего. И если мы

стали бы говорить о Сивилле и других, кто с помощью божественного дара

прорицания множеством предсказаний многих направил на верный путь, мы бы

потратили много слов на то, что всякому ясно и так. Но вот на что стоит

сослаться: те из древних, кто устанавливал значения слов, не считали

неистовство безобразием или позором - иначе они не прозвали бы

"мантическим" то прекраснейшее искусство, посредством которого можно судить

о будущем. Считая его прекрасным, когда оно проявляется по божественному

определению, они его так и прозвали, а наши современники, по невежеству

вставив букву "тау", называют его "мантическим". А гадание о будущем, когда

люди, находящиеся в полном рассудке, производят его по птицам и другим

знамениям, в которых, словно нарочно, заключаются для человеческого ума и

смысл , и знания , древние назвали "ойоноистикой", а люди нового времени

кратко называют "ойонистикой", с омегой ради пышности, Так вот, насколько

прорицание совершеннее и ценнее птицегадания - тут и название лучше и само

дело, настолько же, по свидетельству древних, неистовство, которое у людей

от бога, прекраснее рассудительности, свойства человеческого.

 

Избавление от болезней, от крайних бедствий, от тяготевшего издревле гнева

богов бывало найдено благодаря неистовству, появившемуся откуда-то в

некоторых семействах и дававшему прорицания, кому это Ѕ требовалось.

Неистовство разрешалось в молитвах богам и служении им, и человек,

охваченный им, удостаивался очищения и посвящения в таинства, становясь

неприкосновенным на все времена для окружающих зол, освобождение от которых

доставалось подлинно неистовым г и одержимым.

 

Третий вид одержимости и неистовства - от Муз, он охватывает нежную и

непорочную душу, пробуждает ее, заставляет выражать вакхический восторг в

песнопениях и других видах творчества и, украшая несчетное множество деяний

предков, воспитывает потомков. Кто же без неистовства, посланного Музами,

подходит к по рогу творчества в уверенности, что он благодаря одному лишь

искусству станет изрядным поэтом, тот еще далек от совершенства: творения

здравомыслящих затмятся творениями неистовых.

 

Вот сколько - и еще больше - могу я привести примеров прекрасного действия

неистовства, даруемого богами. Так что не стоит его бояться, и пусть нас не

тревожит и не запугивает никакая речь, утверждающая, будто следует

предпочитать рассудительного друга тому, кто охвачен порывом. Пусть себе

торжествуют победу те, кто докажет к тому же, что не на пользу влюбленному

и возлюбленному ниспосылается богами любовь, - нам с надлежит доказать,

наоборот, что подобное неистовство боги даруют для величайшего счастья.

Такому доказательству наши искусники не поверят, зато поверят люди мудрые.

Прежде всего надо вникнуть в подлинную при роду божественной и человеческой

души, рассмотрев ее состояния и действия. Начало же доказательства

следующее.

 

Всякая душа бессмертна. Ведь вечнодвижущееся бессмертно. А у того, что

сообщает движение другому и приводится в движение другим, это движение

прерывается, а значит, прерывается и жизнь. Только то, что движет само

себя, раз оно не убывает, никогда не пере стает и двигаться и служить

источником и началом движения для всего остального, что движется. Начало же

не имеет возникновения. Из начала необходимо возникает все возникающее, а

само оно ни из чего не возникает. Если бы начало возникло из чего-либо, оно

уже не было бы началом. Так как оно не имеет возникновения, то, конечно,

оно и неуничтожимо. Если бы погибло начало, оно никогда не могло бы

возникнуть из чего-либо, да и другое из него, так как все должно возникать

из начала. Значит, начало движения - это то, что движет само себя. Оно не

может ни погибнуть, не возникнуть, иначе с бы все небо и вся Земля,

обрушившись, остановились и уже неоткуда было бы взяться тому, что, придав

им движение, привело бы к их новому возникновению. Раз выяснилось, что

бессмертно все движимое самим собою, всякий без колебания скажет то же

самое о сущности и понятии души. Ведь каждое тело, движимое извне, -

неодушевленно, а движимое изнутри, из самого себя, - одушевлено, потому что

такова природа души. Если это так и то, что движет само себя, есть не что

иное, как душа, из этого необходимо следует, что душа непорождаема и

бессмертна.

 

О ее бессмертии достаточно этого. А об ее идее надо сказать вот что: какова

она - это всячески требует божественного и пространного изложения, а чему

она подобна - это поддается и человеческому, более сжатому; так мы и будем

говорить.

 

Уподобим душу соединенной силе крылатой парной упряжки и возничего. У богов

и кони и возничие все благородны и происходят от благородных, а у остальных

они смешанного происхождения. Во-первых, это наш повелитель правит

упряжкой, а затем, и кони-то у него- один прекрасен, благороден и рожден от

таких же коней, а другой конь - его противоположность и предки его - иные.

Неизбежно, что править нами - дело тяжкое и докучное.

 

Попробуем сказать и о том, как произошло название смертного и бессмертного

существа. Всякая душа ведает всем неодушевленным, распространяется же она

по всему небу, принимая порой разные образы. Будучи совершенной и

окрыленной, она парит в вышине и правит с миром, если же она теряет крылья,

то носится, пока не натолкнется на что-нибудь твердое, - тогда она

вселяется туда, получив земное тело, которое благодаря ее силе кажется

движущимся само собой; а что зовется живым существом, - все вместе, то есть

сопряжение души и тела, получило прозвание смертного.

 

О бессмертном же нельзя судить лишь по одному этому слову. Не видав и

мысленно но постигнув в достаточной мере бога, мы рисуем себе некое

бессмертное существо, имеющее душу, имеющее и тело, причем они нераздельны

на вечные времена. Впрочем, тут, как угодно богу, так пусть и будет и так

пусть считается.

 

Мы же коснемся причины утраты крыльев, почему они отпадают у души. Причина

здесь, видимо, такая: крылу от природы свойственна способность подымать

тяжелое в высоту, туда, где обитает род богов. А изо всего, что связано с

телом, душа больше всего приобщилась к божественному - божественное же

прекрасно, мудро, доблестно и так далее; этим вскармливаются и взращиваются

крылья души, а от его противоположного - от безобразного, дурного - сна

чахнет и гибнет.

 

Великий предводитель на небо, Зевс, на крылатой колеснице едет первым, все

упорядочивая и обо всем заботясь. За ним следует воинство богов и гениев,

выстроенное в одиннадцать отрядов; одна только Гестия не покидает дома

богов, а из остальных все главные боги, что входят в число двенадцати,

предводительствуют каждый порученным ему строем.

 

В пределах неба есть много блаженных зрелищ и путей, которыми движется

счастливый род богов; каждый из них свершает свое, а [за ними] следует

всегда тот, кто хочет и может, - ведь зависть чужда сонму богов.

 

Отправляясь на праздничный пир, они поднимаются к вершине но краю

поднебесного сюда, и уже там их колесницы, не теряющие равновесия и хорошо

управляемые, легко совершают путь; зато овальные двигаются с трудом, потому

что конь, причастный злу, всей тяжестью тянет к земле и удручает своего

возничего, если тот плохо его вырастил. От этого душе приходится мучиться и

крайне напрягаться.

 

Души, называемые бессмертными, когда достигнут вершины, выходят наружу и

останавливаются на небесном хребте; они стоят, небесный свод несет их в

круговом движении, и они созерцают те, что за пределами неба.

 

Занебесную область по воспел никто из здешних поэтов, да никогда и не

воспоет но достоинству. Она же вот какова (ведь надо наконец осмелиться

сказать истину, особенно когда говоришь об истине): эту область занимает

бесцветная, без очертании, неосязаемая сущность, подлинно существующая,

зримая лишь кормчему души - уму; на нее-то и направлен истинный род знания.

 

Мысль бога питается умом и чистым знанием, как и мысль всякой души, которая

стремится воспринять надлежащее, узрев [подлинное] бытие, хотя бы и

ненадолго, ценит его, питается созерцанием истины и блаженствует, пока

небесный свод не перенесет се по кругу опять на то же место. При этом

кругообороте она созерцает самое справедливость, созерцает

рассудительность, созерцает знание - не то знание, которому присуще

возникновение и которое как иное находится в ином, называемом нами сейчас

существующим, но подлинное знание, содержащееся в подлинном бытии.

Насладившись созерцанием всего того, что есть подлинное бытие, душа снова

спускается во внутреннюю область неба и приходит домой. По ее возвращении

возничий ставит коней к яслям, задает им амброзии и вдобавок поит нектаром.

 

Такова жизнь богов. Что же до остальных душ, то у той, которая всего лучше

последовала богу и уподобилась ему, голова возничего поднимается в

занебесную область и несется в круговом движении по небесному своду; но ей

не дают покоя кони, и она с трудом созерцает бытие. Другая душа то

поднимается, то опускается - кони рвут так сильно, что она одно видит, а

другое нет. Вслед за ними остальные души жадно стремятся кверху, но это им

не под силу, и они носятся по кругу в глубине, топчут друг друга, напирают,

пытаясь опередить одна другую. И вот возникает смятение, борьба, от

напряжения их бросает в пот. Возничим с ними но справиться, многие

калечатся, у многих часто ломаются крылья. Несмотря на крайние усилия, всем

им не достичь созерцания [подлинного] бытия, и, отойдя, они довольствуются

мнимым пропитанием.

 

Но ради чего так стараются узреть поле истины, увидеть, где оно? Да ведь

как раз там, на лугах, пастбище с для лучшей стороны души, а природа крыла,

поднимающего душу, этим и питается. Закон же Адрастеи таков: душа, ставшая

спутницей бога и увидевшая хоть частицу истины, будет благополучна вплоть

до следующего кругооборота, и, если она в состоянии совершать это всегда,

она всегда будет невредимой. Когда же она не будет в силах сопутствовать и

видеть, но, постигнутая какой-нибудь случайностью, исполнится забвения и

зла и отяжелеет, а отяжелев, утратит крылья и падет на землю, тогда есть

закон, чтобы при первом рождении но вселялась она ни в какое животное.

Душа, видевшая всего больше, попадает в плод будущего поклонника мудрости и

красоты или человека, преданного Музам и любви; вторая за ней - в плод

царя, соблюдающего законы, в человека воинственного или способного

управлять; третья - в плод государственного деятеля, хозяина, добытчика;

четвертая - в плод человека, усердно занимающегося упражнением или

врачеванием тела; пятая по порядку будет вести жизнь прорицателя или

человека, причастного к таинствам; шестой пристанет подвизаться в поэзии

или другой какой-либо области подражания; седьмой - быть ремесленником или

земледельцем; восьмая будет софистом или демагогом; девятая - тираном. Во

всех этих призваниях тот, кто проживет, соблюдая справедливости получит

лучшую долю, а кто ее нарушит - худшую.

 

Но туда, откуда она пришла, никакая душа не воз вращается в продолжение

десяти тысяч лет - ведь она не окрылится раньше этого сроке, за исключением

души человека, искренне возлюбившего мудрость или сочетавшего любовь к ней

с влюбленностью в юношей: эти души окрыляются за три тысячелетних

круговорота, если три раза подряд изберут для себя такой образ жизни, и на

трехтысячный год отходят. Остальные же по окончании своей первой жизни

подвергаются суду, а после приговора суда одни отбывают наказание, сошедши

в подземные темницы, другая же, кого Дике облегчила от груза и подняла в

некую область неба, ведут жизнь соответственно той, какую они прожили в

человеческом образе. На тысячный год и те и другие являются, чтобы получить

себе новый удел и выбрать себе вторую жизнь - кто какую захочет. Тут

человеческая душа может получить и жизнь животного, а из того животного,

что было когда-то человеком, душа может снова вселиться в человека; но

душа, никогда не видавшая истины, не примет такого образа, ведь человек

должен постигать [ее] в соответствии с идеей, исходящей от с многих

чувственных восприятии, но сводимой рассудком воедино. А это есть

припоминание того, что не когда видела наша душа, когда она сопутствовала

богу, свысока глядела на то, что мы теперь называем бытием, и поднималась

до подлинного бытия. Поэтому по справедливости окрыляется только разуй

философа: у него всегда по мере его сил память обращена на то, чем

божествен бог. Только человек, правильно пользующийся такими

воспоминаниями, всегда посвящаемый в совершенные таинства, становится

подлинно совершенным. И так а как он стоит вне человеческой суеты и обращен

к божественному, большинство, конечно, станет увещевать его, как

помешанного, - ведь его исступленность скрыта от большинства.

 

Вот к чему пришло все наше рассуждение о четвертом виде неистовства: когда

кто-нибудь смотрит на здешнюю красоту, припоминая при атом красоту

истинную, он окрыляется, а окрылившись, стремится взлететь; но, еще не

набрав сил, он наподобие птенца глядит вверх, пренебрегая тем, что внизу, -

это и есть причина в его неистового состояния. Из всех видов исступленности

эта - наилучшая уже по самому своему происхождению, как для обладающего ею,

так и для того, кто ее с ним разделяет. Причастный к такому неистовству

любитель прекрасного называется влюбленным. Ведь, как уже сказано, всякая

человеческая душа но своей природе бывала созерцательницей бытия, иначе она

не вселилась бы в это живое существо.

 

Припоминать то, что там, на основании того, что есть здесь, нелегко любой

душе: одни лишь короткое время созерцали тогда то, что там; другие, упав

сюда, обратились под чужим воздействием к неправде и на свое несчастье

забыли все священное, виденное ими раньше. Мало остается таких душ, у

которых достаточно сильна память. Они всякий раз, как увидят что-нибудь,

подобное тому, что было там, бывают поражены и уже не владеют собой, а что

это за состояние, они не знают, потому что недостаточно в нем разбираются.

В здешних подобиях нет вовсе отблеска справедливости, воздержности и всего

другого, ценного для души, но, подходя к этим изображениям, кое-кому, пусть

и очень немногим, все же удается, хотя и с трудом, разглядеть при помощи

наших несовершенных органов, к какому роду относится то, что изображено.

 

Сияющую красоту можно было видеть тогда, когда мы вместе со счастливым

сонмом видели блаженное зрелище, одни - следуя за Зевсом, а другие - за

кем-нибудь другим из богов, и приобщались к таинствам, которые можно по

праву назвать самыми блаженными с и которые мы совершали, будучи сами еще

непорочными и не испытавшими зла, ожидавшего нас впоследствии. Допущенные к

видениям непорочным, простым, неколебимым и счастливым, мы созерцали их в

свете чистом, чистые сами и еще не отмеченные, словно надгробием, той

оболочкой, которую мы теперь называем телом и которую не можем сбросить,

как улитка - свой домик

 

Благодаря памяти возникает тоска о том, что было тогда, - вот почему мы

сейчас подробно говорили об этом. Как мы и сказали, красота сияла среди

всего, что а там было; когда же мы пришли сюда, мы стали воспринимать ее

сияние всего отчетливее посредством самого отчетливого из чувств нашего

тела - зрения, ведь оно самое острое из них. Но разумение недоступно

зрению, иначе разумение возбудило бы необычайную любовь, если бы

какой-нибудь отчетливый его образ оказался доступен зрению; точно так же и

все остальное, что заслуживает любви. Только одной красоте выпало на долю о

быть наиболее зримой и привлекательной. Человек, очень давно посвященный в

таинства или испорченный, не слишком сильно стремится отсюда туда, к

красоте самой по себе: он видит здесь то, что носит одинаковое с нею

название, так что при взгляде на это он не испытывает благоговения, но,

преданный наслаждению, пытается, как четвероногое животное, покрыть и

оплодотворить; он не боится наглого обращения и не стыдится гнаться за

противоестественным наслаждением. Между тем человек, только что посвященный

в таинства, много созерцавший тогда все, что там было, при виде

божественного лица, хорошо воспроизводящего [ту] красоту или некую идею

тела, сперва испытывает трепет, на него находит какой-то страх, вроде как

было с ним и тогда; затем он смотрит на него с благоговением, как на бога,

и, если бы не боялся прослыть совсем неистовым, он стал бы совершать

жертвоприношения своему любимцу, словно кумиру или богу. А стоит тому на

него взглянуть, как он сразу меняется, он как в лихорадке, его бросает в

пот и в необычный жар.

 

Восприняв глазами истечение красоты , он согревается, а этим укрепляется

природа крыла: от тепла размягчается вокруг ростка все, что ранее

затвердело от сухости и мешало росту; благодаря притоку питания, стержень

перьев набухает, и они начинают быстро расти от корня по всей душе - ведь

она вся была искони пернатой. Пока это происходит, душа вся кипит и рвется

наружу. Когда прорезываются зубы, бывает зуд и раздражение в деснах - точно

такое же состояние испытывает душа при начале роста крыльев: она вскипает и

при этом испытывает раздражение и зуд, рождая крылья.

 

Глядя на красоту юноши, она принимает в себя влекущиеся и истекающие оттуда

частицы - недаром это называют влечением: впитывая их, она согревается,

избавляется от муки и радуется. Когда же она вдалеке от него, она сохнет:

отверстия проходов, по которым пробиваются перья, ссыхаются, закрываются, и

ростки перьев оказываются взаперти. Запертые внутри вместе с влечением, они

бьются наподобие пульса, трут и колют, ища себе выхода - каждый росток

отдельно для себя, - так что душа, вся изнутри исколотая, мучается и

терзается, но все же, храня память о прекрасном, радуется.

 

Странность такого смешения ее терзает, в недоумении она неистовствует, и от

исступления не может она ни спать ночью, ни днем оставаться на одном месте,

В тоске бежит она туда, где думает увидеть обладателя красоты. При виде его

влечение разливается по ней, и то, что было ранее заперто, раскрывается:

для души это передышка, когда прекращаются уколы и муки, в это время

вкушает она сладчайшее удовольствие. По доброй воле она никогда от него не

откажется, ее красавец для нее дороже всех; тут забывают и о матерях, и о

братьях, и о всех приятелях, и потеря - по нерадению - состояния ей также

нипочем. Презрев все обычаи и приличия, соблюдением которых щеголяла

прежде, она готова рабски служить своему желанному и валяться где попало,

лишь бы поближе к нему - ведь помимо благоговения перед обладателем красоты

она обрела в нем единственного исцелителя величайших страданий.

 

Состояние, о котором у меня речь, прекрасный мой мальчик, люди зовут

Эротом, а боги - ты, наверное, улыбнешься новизне прозвания: думаю, это

кто-то из гомеридов приводит из отвергаемых песен два стиха об Эроте,

причем один из них очень дерзкий и не слишком складный; поют же их так:

 

Смертные все прозвали его Эротом крылатым,

 Боги ж - Птеротом, за то, что расти заставляет он крылья .

 

Этому можно верить, можно и не верить. Как бы то ни с было, но причина

такого состояния влюбленных именно в этом.

 

Если Эротом охвачен кто-нибудь из спутников Зевса, он в силах нести и более

тяжелое бремя этого тезки крыла. Служители же Арея, вместе с ним

совершавшие кругооборот, бывают склонны к убийству, если их одолел Эрот и

они вдруг решат, что их чем-то обижает тот, в кого они влюблены; они готовы

принести в жертву и самих себя, и своего любимца. Соответственно обстоит

дело и с каждым богом: в сонме кого кто был, тот того и почитает и по мере

сил подражает ему и в своей жизни, пока еще не испорчен и пока живет здесь

в первом своем рождении, и в том, как он ведет себя и общается со своим

возлюбленным и с остальными людьми.

 

Каждый выбирает среди красавцев возлюбленного себе по нраву и, словно это и

есть Эрот, делает из него для себя кумира и украшает его, словно для

священно действий. Спутники Зевса ищут Зевсовой души в своем возлюбленном:

они смотрят, склонен ли он по своей природе быть философом и вождем, и,

когда найдут такого, влюбляются и делают все, чтобы он таким стал. Если

раньше они этим не занимались, то теперь они за это берутся, собирают

сведения откуда только могут и учатся сами. Они стремятся выследить и найти

в самих себе природу своего бога и добиваются успеха, так как принуждены

пристально в этого бога всматриваться. Становясь прикосновенными ему при

помощи памяти, они в исступлении воспринимают от него обычаи и нравы,

насколько может человек быть причастен богу. Считая, что всем этим они

обязаны тому, в кого влюблены, они еще больше его ценят; черпая у Зевса,

словно вакханки, и изливая почерпнутое в душу любимого, они делают его как

можно более похожим на своего бога. Те же, кто следовал за Герой, ищут

юношу царственных свойств и, найдя такого, ведут себя с ним точно так же.

 

Спутники Аполлона и любого из богов, идя по стопам своего бога, ищут юношу

с такими же природными задатками, как у них самих, и, найдя его, убеждают

его подражать их богу, как это делают они сами. Приучая любимца к

стройности и порядку, они, насколько это кому по силам, подводят его к

занятиям и к идее своего бога. Они не обнаруживают ни зависти, ни низкой

вражды к своему любимцу, но всячески стараются сделать его с похожим на

самих себя и на бога, которого почитают. Если истинно влюбленные осуществят

так, как я говорю, то, к чему они усердно стремятся, то их усердие и

посвященность в таинства оказываются прекрасными и благодетельными для

того, кого взял себе в друзья его неистовый от любви друг. Пленение же

избранника происходит следующим образом.

 

В начале этой речи мы каждую душу разделили на три вида: две части ее мы

уподобили коням по виду, третью - возничему. Пусть и сейчас это будет так.

Из коней, говорим мы, один хорош, а другой нет. А чем хорош один и плох

другой, мы не говорили, и об этом надо сказать сейчас. Так вот, один из них

прекрасных статей, стройный на вид, шея у него высокая, храп с горбинкой,

масть белая, он черноокий, любит почет, но при этом рассудителен и

совестлив; он друг истинного мнения, его не надо погонять бичом, можно

направлять его одним лишь приказанием и словом. А другой - горбатый,

тучный, дурно сложен, шея у него мощная, да короткая, он курносый, черной

масти, а глаза светлые, полнокровный, друг наглости и похвальбы, от косм

вокруг ушей он глухой и еле повинуется бичу и стрекалам.

 

Когда перед взором возничего предстает нечто достойное любви, чувство

горячит ему всю душу и его терзают зуд и жала возбуждения, тот конь, что

послушен возничему, одолеваемый своей обычной стыдливостью, сдерживает свой

бег, чтобы не наскочить на любимого. А другого коня возничему уже не

свернуть ни стрекалом, ни бичом: он вскачь несется изо всех сил. С ним

мучение и его сотоварищу по упряжке, и возничему, он принуждает их

приступить к любимцу с намеками на соблазнительность любовных утех. Оба они

сперва сопротивляются, негодуя, потому что их принуждают к ужасным и

беззаконным делам. В конце же концов, так как беде нет предела, они

подаются туда, куда он их тянет, уступают и соглашаются выполнить его

веления.

 

Вот они уже близко от любимого и видят его сверкающий взор. При взгляде на

него память возничего несется к природе красоты и снова видит ее,

воздвигшуюся вместе с рассудительностью на чистом и священном престоле, а

увидев, устрашается, от благоговейного стыда падает навзничь и тем самым

неизбежно натягивает с вожжи так сильно, что оба коня заваливаются назад -

один охотно, так как он не противится, но другой, наглый, - совсем против

воли. Отпрянув назад, один конь от стыда и потрясения в душе обливается

потом, а другой, чуть стихнет боль от узды и падения, едва переведя дух,

начинает в гневе браниться, поносить и возничего, и сотоварища по упряжке

за то, что те из трусости и по отсутствию мужества покинули строй вопреки

уговору. И снова он принуждает их подойти против воли и с трудом уступает

их просьбам отложить это до другого раза.

 

С наступлением назначенного срока он напоминает им об этом, а они делают

вид, будто забыли. Он пускает в ход силу, ржет, тащит, принуждая приступить

к любимцу с теми же речами. Чуть только они приблизятся к нему, он

изгибается, вытягивает хвост и, закусив удила, бесстыдно тянет вперед.

 

Возничий, еще более испытывая прежнее состояние, откидывается назад, словно

от бегового барьера, изо всех сил натягивает узду между зубами наглого

коня, в кровь ранит ему злоречивый его язык и челюсти, пригнетая его голени

и бедра к земле и причиняя ему боль. После того как дурной конь часто

испытает это же самое и отбросит наглость, он смиренно следует намерениям

своего возни чего и при виде красавца погибает от страха. Тогда и

получается, что душа влюбленного следует за любимцем со стыдом и боязнью.

Тот, кто не прикидывается влюбленным, а подлинно это переживает, чтит его

всячески как богоравного. Да и сам юноша но своей природе - друг

почитателю. Если раньше его осуждали его школьные товарищи или еще

кто-нибудь, говоря, что постыдно сближаться с влюбленным, и потому он

отталкивал влюбленног